Онлайн книга «Волчья ягода»
|
Кашель раздирал Аксиньину грудь, слова Хозяина лишали ее воздуха. — Ответь мне, зачем травила меня, ведьма! Он подошел к ней так близко, что увидела она блеск его глаз и сжатые крепко темно-красные губы. Ощутила его запах: хмель, мускус и сафьян. — То зелье, что давала я тебе, память забирает, – словно Степан нуждался в объяснениях. Аксинья продолжила в мыслях: «Волчья ягода для волка». Засмеялась бы, закинула голову в вольном порыве, если б могла… — Так ты думала, что забуду я про намерение свое? Я разгуляй, волокита, бездарный сын крепкого родителя! Но забыть про дочь не смогу, какими зельями меня ни опаивай. — Виновата я перед тобой, Степан Максимович, и вечную вечность буду каяться в том, – она склонила главу, точно нашкодившее дитя. – Истопницей, служанкой, полы мыть, за свиньями ходить… — Не надобны мне истопницы, и служанки тоже. Не гневом – усталостью веяло от его слов. Аксинья поняла, что настал ее черед говорить. И от речей ее, и от капли прелести зависело слишком многое… — Не хотела я дурного, видит Бог, не хотела. Забрал ты дочь мою, сердце мое похитил. В Сусанне, дочери моей, – моя жизнь. Заберешь ее у меня, выгонишь меня – убьешь вернее, чем мечом в сердце, – бормотала она в исступлении, и по груди ее катился пот. Она подбежала – откуда силы взялись! – к стене и сорвала палаш без ножен, и покачнулась под его тяжестью. Клинок в два с лишним аршина предназначен был для мужских рук. – Ты мать свою вспомни, вспомни, любила она тебя. И ты ее любил. – И рубаха словно сдавливала ее грудь, и сердце билось громче, чем колокола Свято-Троицкого собора. Строганов глядел на палаш в ее тонких руках и думал о чем-то, глядя на Аксинью, но словно сквозь нее – утонул в своих воспоминаниях. Золоченая рукоять холодила руку Аксиньи, бирюза и заморские камни щекотали ладонь, словно ржаные зерна. — Ты возьми, возьми его. – Она протянула палаш, и Степан очнулся от своих дум, взял оружие с охотой, точно желанный подарок. – Режь, если хочешь меня уничтожить, давай, – Аксинья подняла его шую с зажатым клинком, и зацепил он тонкую рубаху. – Что медлишь-то? Степан поднял на нее очумелый взгляд, и ярость раздула его ноздри, и палаш дрогнул в его руке. Она подняла уже голову и без боязни встретила его взгляд. — Дура ты, ведьма, дура, – он провел острием по рубахе Аксиньиной, и клинок касался ее ласково, точно гладил. Аксинья закрыла глаза. Палаш добрался до живота ее и бессильно упал. Ее слова о любви к дочери, о материнском горе проняли Степана больше всякого плача. Вечность назад забрали его, Степку-вымеска, у матери, забрали навсегда. Как ни ревел мальчонка, как ни упрашивал отца, тот неумолим был. Отрезал по живому сына от матери, без жалости христианской. А Степан сделал то же самое со своей дочерью. — Разреши в твоем доме остаться, я буду… — Замолчи, – он заботливо положил палаш, оттягивавший его руку, на стол, погладил, точно ручного зверя. — Кем угодно буду! Ты не прогоняй от дочери моей, не прогоняй. Он оторвался от палаша, лучшего клинка, и вернулся к постылому разговору. Аксинья продолжала нести вздор: — Не буду я тебе перечить, повиноваться буду и… — Замолкни, ведьма. Как ты меня называла? Волк? — Я ничего худого не разумела. Я… Он вцепился в ее плечо левой своей рукой, и Аксинья послушно оборвала несвязную речь. Степан одним быстрым движением оказался рядом, она качнулась и уперлась лицом в его ключицу. Шелковая рубаха охлаждала разгоряченное лицо, и кровь шумела в ушах, точно листва в летнем лесу. |