Книга Волчья ягода, страница 132 – Элеонора Гильм

— Что делать с ним будешь, Ефим?

— То, что казаки делают с предателями и лиходеями.

— Пощади, добрый человек, все схороны открою, все…

Ефим с отмашкой ударил пленника по лбу, тот повесил голову, затих.

— Нюра, иди домой. Зачем ходишь за мной, точно сука за кобелем? – Фимка говорил с ней как с неродной, нелюбой.

— Ефим, пожалей ты его! Не бери грех на душу! Как потом будешь жить-то?

— На моей душе грехов – как на собаке блох. Черная она, Нюра, черная.

Она, точно очнулась от испуга, подошла к Ефиму совсем близко, так близко, что увидела копоть, въевшуюся в правую щеку, кровавые брызги на светло-лазоревом кафтане, ожоги на правой руке – так рьяно жег убийцу, что и себя не пожалел.

— Ефим, не надо. Ради меня, ради нас – не надо. Ты уже наказал его, он вовек не забудет.

— Падаль эта брата моего порешила, мальчонку, невинную душу. Есть у меня право и власть мучить детоубийцу и наказать по справедливости.

— Ты не Бог и не царь, чтобы лишать его жизни.

— Светоч в руки возьми и коснись его груди, лица, чресел. Знаешь, что ты почуешь? Силу, власть, радость оттого, что он стонет и кричит! И заслуживает он наказания, а ты цела и невредима. Ты мучаешь, а он – мучается.

Ефим протягивал ей светоч, и промасленное навершие его коптило и подмигивало Нюре. Ефим улыбался, точно бес, огонек отражался в его травянистых глазах, казавшихся сейчас смолянисто-черными.

Нюра взяла в руки светоч, тяжелый, словно чугунный, подняла его вверх, вгляделась в Никашку – бледного, похожего на покойника.

— А мне зачем его жечь? Я девка, слабая душа и мокрые глаза.

— Муж и жена – одна сатана. Ты должна идти за мной след в след.

— Не хочу я над людьми изгаляться. Не злая я, нет.

— Нюра, уходи отсюда, не балуй. Дай мне завершить начатое, – она поняла, что Ефим издевался над ней, запугивал ее, точно девчонку. Не верил он, что возьмет она в руки светоч и будет мучить изорванного Никашку.

— Поднимай, – она кинула светоч себе под ноги.

— Пожар устроишь, дурная. Ветки сухие – вспыхнут, не потушишь.

— Ефим, последний раз тебя прошу: пощади его.

Ефим поднял светоч, затоптал огонь, что принялся неохотно лизать влажную траву, шишки и огрызки еловых веток.

— Он Кузьку не пощадил, и для него моя жалость лишней будет. Много разговоров, мало дела.

Нюра поняла, что может лишь смириться: не властно ее слово над Ефимом, вечна его злоба и мстительность. То, что казалось ей силой и мужеством, обратилось в ярость.

— И забудь, Нюра, о том, что здесь видела. Скажешь кому – отцу, брату, старосте, не поздоровится вам, – ударило ее в спину.

Она обернулась, злость и обида говорили за нее, не сердце:

— Изверг ты жестокосердный. Рада я, что судьба уберегла меня. Не люб ты мне, Ефим.

Не ответил ей, словно не услышал. Он захвачен был сейчас одним желанием, одной потребностью: уничтожить жалкого, бесполезного человечишку, что перестал уже молить о пощаде. Если бы кто сказал сейчас Ефиму, что месть не имеет смысла, что вместе с плотью Никашкиной он выжигает свою душу, послал бы доброхота в преисподнюю.

Рыжая Нюра мчалась по весеннему, нежному лесу. Сквозь слезы, что застилали глаза, кусты и деревья, окутанные молодой листвой, виделись чудищами, подручными лешего. Переливы ночных птах – хохотом лешего, что потешался над наивной девкой. Рядом ухнул филин, и Нюра со всех ног припустила в деревню.