Книга Волчья ягода, страница 129 – Элеонора Гильм

Нюра хлюпнула носом и села на лавку у входа, подальше от глубокого сыновьего горя. Скоро надо будет обмывать покойницу, собирать соседок, посылать за попом в Соль Камскую, а пока Фимке нужно пережить страшную потерю.

— Как она умерла-то? Скажи, Анна, ты с ней была. – Нюрке послышалось что-то обидное и угрожающее в его надтреснутом, гнусавом от слез голосе.

— Как праведница умерла матушка, тихо и спокойно. Она жаловалась, что дурно стало, легла на лавку да заснула. Как праведница.

— Не мучилась ты, значит, – погладил Фимка холодные материны пальцы. – Спасибо тебе, Богородица.

— Тихо отошла, точно птица вылетела.

— А зачем так? За что? – Он жаловался, и обижался, и вглядывался в осунулое лицо своей молодой жены с пытливостью младшего брата.

У Нюрки мелькнула мысль-лисица: Фимка не в себе, головой тронулся от горя. Только что был строг и груб, а сейчас обратился в обиженное дитя.

Какой-то неясный голос прошептал, что в этот миг разрешено ей подойти поближе к мужу, строптивому Фимке. Рыжая Нюра пересекла избу, точно бурную реку перешла. Ноги увязали в соломе, устилавшей пол. Хребет кричал: «Не иди, остановись! Пусть ревет дальше», но она подошла к мужу, обхватила его мягкими руками, уткнулась носом в то славное место, где голова встречается с шеей, уткнулась так плотно, что его коротко стриженные волосы защекотали ее нос, а пузо вплотную прижалось к его спине, и жеребенок, точно почуяв отцовское тепло, засучил ногами.

Фимка не издал ни одного звука, но скоро она ощутила шершавость его пальцев на своем бедре. Простил ли он ее за то, что произошло прошедшей весной? И смогла ли она простить его, мужа-разбойничка, воина, злодея и убитого горем мальчика? И Нюра, и Фимка не знали сейчас, куда вспорхнет птица их семейного счастья.

* * *

Нюрка отлепила свое уставшее тело от мужа, и тот сразу отстранился, точно движение ее стало для него знаком: не забывать былые обиды и лелеять гнев.

— Я за попом поеду, – скупо проронил он, и Нюра кивнула.

Полночи возилась она, обихаживая покойницу. Машка-пермячка сунулась было в избу, но Нюрка прогнала ее. История про нее и Фимку, которую сказывала она Аксинье, была выдумана ей одной бессонной ночью. Но рассказанное могло стать правдой, если бы муж хоть раз улыбнулся Машке-бесстыднице, сказал пару ласковых слов.

Фимка вернулся за полночь, злой, точно бес: коренной повредил заднюю ногу, и до города доехать он не смог. Мать его лежала посреди избы, обряженная в новый сарафан, в лучшем своем убрусе и бусах в три нити. Она давно наказывала Нюрке, чтобы украшения (а было-то их – крест нательный, бусы да серьги на дне сундука) невестка забрала себе.

— Зачем мне, покойнице, наряды? Перед чертом, что ль, красоваться? – смеялась она, не боясь поминать нечистого.

Нюрка нарушила волю свекрови, обрядила ее как положено: во все лучшее и новое. Пусть муж будет доволен. Фимка, равнодушный к мелочам, не заметил ее стараний, поправил свесившийся с лавки подол, провел ласково по стылым рукам, сложенным на груди.

— Как жить-то мы с тобой будем? – спросил он, и Нюрка замерла, не зная, что ответить мужу.

Он стащил сапоги и грохнул ими об стену так, что мертвая свекровь содрогнулась. От скорби быстро перешел к ярости святотатственной.

— Так и будем, – пискнула Рыжая Нюра.