Книга Волчья ягода, страница 126 – Элеонора Гильм

Напротив строгановских хором располагался высокий терем с замысловатой покатой крышей, похожей на купол храма. Забор защищал двор от лукавых взглядов. Видно, там живут те самые соседки, что невзлюбили Лукерью, Голубину жену. Глядела Аксинья сквозь мутный мусковит^[111] и рассолоподъемную башню, которая цаплей возвышалась над хоромами. Соль Камская, шумный богатый город, с детства манил Аксинью своей красотой, пестротой и богатством.

Гостила она у Акимовых, отцовских друзей, слонялась по рынку, слушала скоморохов, молилась в Свято-Троицком соборе… Но ни разу не жила так долго – третью седмицу – в городе. Аксинье захотелось вдруг, несмотря на поздний, ночной уже час выйти на улицу, вдохнуть морозный воздух.

Лукерья оставила в светлице сальную свечу, и ее стойкое пламя освещало комнату. Свеча куда надежнее лучины и много дороже, и ровный свет ее грел душу.

Сон, заблудившись в бесконечных думах, не шел к ней. Аксинья решилась, натянула поверх рубахи душегрею, порылась в сундуке и не нашла своей теплой одежды. Лукерья оставила все в закромах. Аксинья уверена была, что в сенях найдет и шубу, и зимние сапоги, и рукавицы. Она старалась не думать, что скажет хозяйка, заставши ее за ночными странствиями по дому. Аксинья спускалась по узкой лестнице, и скрип ступенек наполнял ее страхом.

Она шла тихо, даже дыхание свое сдерживала, хоть в груди еще похрипывала немочь.

Тише, тише.

Подсвечник подрагивал в руке, и Аксинья казалась себе глупой девкой, что кралась по чужому дому. А в сущности, так оно и было.

Она ступила на последнюю ступеньку и прислушалась. Кухню одолевала темнота.

Ни одной души нет. Никто не помешает ей выйти во двор.

Если бы сейчас кто-то спросил Аксинью, зачем, за какой надобностью она рвется из дома, чуть живая после жара, после грудной болезни, она не нашла бы вразумительного ответа. Знала, что нужно ей выбраться хоть на миг из теплой, душной горницы.

Она крепко держала свечу и медленно продолжала свой путь.

Дверь. Теплые сени. Она возилась, натягивала кожаные чулки и теплые ботинки, путалась в рукавах крытой Лукерьиной шубы. Намотала на голову платок. Сердце колотилось так, словно она забралась в чужой дом за худым делом.

Чуть не уронила свечу, не сдержалась, чертыхнувшись. Как отблагодарили бы ее хозяева, устрой незваная гостья пожар.

Она отодвинула щеколду, гнусно скрипнувшую в тишине, обломала ногти. Открыла дверь, вдохнула воздух. Огромный пес, царивший во дворе, высунул морду из конуры, но, узнав гостью, отвернулся и закрыл глаза лапой.

Мороз давно ушел, спрятался до поры до времени в глухих лесах подле Каменных гор. Аксинья стояла и втягивала сладкий воздух, что пах огурцами, свежестью и чем-то давно забытым. Молодостью ли, счастьем ли?

На Соль Камскую опустилась та благодатная зимняя пора, когда снег укутал землю, забелил все, раскинулся пушистым покровом на домах, деревьях, кустах. Аксинья стояла безо всякого движения, и свеча теплым огоньком освещала двор.

Заметенные клетушки для псов, огромный сарай, конюшня, колодец с крышей в добрый аршин. Ее пронзила глупая мысль: она одна на всем белом свете. Над ней луна, звезды, бескрайний небосвод, на котором места довольно и для Господа, и для Зевса Глафириного, и для всех богов, которым поклонялись пращуры. Аксинья не знала, сколько времени так простояла на крыльце, и покой втекал в ее душу.