Книга Волчья ягода, страница 125 – Элеонора Гильм

— Сосну да березу мне давай. – Аксинья получила от старика большой пахучий веник и проводила его взглядом.

Ничего важного слуга не сказал Аксинье, но в баню зашла она, улыбаясь во весь рот. Есть люди, что будто добро и успокоение источают, и всякому рядом с ними тепло становится, горести забываются, точно нечто малое и презренное. Чуяла Аксинья, что немало интересных историй мог поведать ей старик-банщик, родная душа.

Под стать роскошным хоромам Строганова выстроена была и баня. Аксинья за всю жизнь свою не видала такого богатого убранства. Все стены были обшиты лиственницей, да не вкривь-вкось, а сложной лесенкой. Просторные сени с глубокими кадушками, широкие лавки: хоть спи на них, хоть… Аксинья покраснела от негожих мыслей.

Толстые холстины застилали две лавки, а третья убрана была гладким ковром восточной работы, видно, для Хозяина. Невысокий стол блестел красной древесиной, и Аксинья провела рукой по маслянистой ее поверхности. На ладони остался чудной пряный запах, напоминавший о загадочных местах, где сотворили красоту. Нютке стол пришелся по вкусу, Аксинья не сомневалась.

Она сбросила с себя одежду и проверила защелку, точно мог кто-то нарушить ее одиночество.

Нет тех слов и того стона, который передать может счастье человека, лишенного на долгий срок радости омовения. Горячий влажный воздух, потрескивание догоревших углей в печи, теплая водица тонкими струйками стекает по телу и уносит пот, и болезнь, и печали.

Аксинья терла тело мелким щелоком, полоскала голову в чистой воде и рада была ощущать под ладонями тело свое, исхудавшее, но не утратившее упругости. К радости ее, руки-ноги, исцелованные морозом, не горели от банного жара, выдавала прошлое лишь нездоровая краснота и опухлость. Травы и заговоры исцелили ее, и открой она правду на исповеди, не миновать епитимию и новых обвинений в ведовстве и дружбе с нечистым. Отец Евод был бы недоволен.

Аксинья проводила руками по пышной груди своей, окатывала водой крепкие бедра и живот, избавленный милосердной природой от дряблости. Радовалась она ладной своей плоти в этот миг. Немного красы осталось, самая капля хмеля, и расходовать ее надобно осторожно да с умом.

Аксинья жадно вдыхала воздух, напоенный березовым листом и сосной, и будь ее воля, осталась бы в бане до самой полуночи. Чуть живая от жара и телесной радости, вернулась в горницу.

Дочь пришла к ней на вечернюю молитву и за разговорами и рассказами о городском житье так и заснула на материной постели. Аксинья прижала дочь к себе, гладила пышные косы, благодарила Богородицу за милость ее. После бани да в объятиях дочки знахарка спала, точно младенец, и наутро ощущала себя здоровой и полной сил.

Аксинья ходила по горнице от угла к углу, от двери к красному окну, точно зверь в клетке. Тело ее устало от мягкой постели, руки жаждали дела. Каждое утро приносила Лукаша ворох тряпиц, утирок, занавесей, одежи для штопки, и глаза Аксиньи устали от мелкой и нудной работы. Она привыкла к разнообразным хлопотам по хозяйству, где одно дело сменяло другое: от печи к реке, от стирки в овин. Лентяйство чуждо было деятельной ее натуре, и игла с ниткой наскучили ей, как и неожиданное заточение.

Аксинья подошла к красному окну, отодвинула войлочный заслон, что спасал светелку от холодного дыхания зимы. В окна по обычаю богатых домов Соли Камской вставлена была дорогая слюда. Скрепленная сотней кованых нитей, она отливала желтоватой зеленью, точно пересушенный подорожник, и позволяла оглядеть улицу.