Книга Волчья ягода, страница 122 – Элеонора Гильм

Фекла, словно стылая чурка, упала на лавку, и руки-ноги ее не слушались, и глаза застилала снежная пелена. А песня про мужа и жену, что стали ворогами и потеряли покой, бурлила в сердцах Фимки и Нюры, переливалась на солнце чистым снегом, чихала в пыльной клети, просилась в безбрежный снежный простор:

* * *

Вечером Аксинья встала с кровати и попыталась расчесать волосы, вечную свою гордость. Косы ее, что походили на мех соболиный, что блестели, точно смазанные конопляным маслом, теперь тускло висели вдоль лица. Спутанные колтуны не поддавались зубьям гребешка, скрипели, как несмазанная дверь. Похитила Морена красу.

Сквозь зубы ругаясь и шипя, Аксинья расчесала космы и собрала в ладонь выдранные волосы – надобно выкинуть их в печь от сглаза. Пока надевала она рубаху и сарафан, тот самый, что был на ней во время муторного пути к Соли Камской, любовно выстиранный и выглаженный Лукерьей, устала и покрылась липким потом. Грудная немочь не уходила быстро, она впивалась в человека болотной пиявкой, высасывала силы. Сколько Аксинья переслушала жалоб от страждущих и болезных, а теперь сама – одна из них.

— Мамушка, Лукерья за тебя переживает, видит, что слаба ты после пережитого. Сказала, чтобы к столу не шла, – дочь принесла миску гороховой каши, заправленной маслом.

— Скоромное?

— Голуба сказал, что в болезни силы надобно поддерживать, что сам Спаситель… Не помню, – расстроилась Нюта. – А Хозяин приказал Лукерье маслица подлить.

— Заботливый Хозяин, – не удержалась Аксинья и осеклась.

Вновь язык ее гадкий, так и норовит ужалить.

Она жадно ела кашу, точно впервые. И масло обволакивало язык, и варево казалось вкуснейшим на свете. Второй раз на свет родилась Аксинья и благодарила небо за каждый миг.

— А за пазухой у него кости в мешке холщовом висят, – неожиданно сказала Нюта.

Аксинья поперхнулась кашей, закашлялась до слез, не сразу утихомирила утробу.

— И где ж ты, чудесница, их разглядела?

— Я увидела, что у него крестик на цепи толстой, а рядом шнурок с мешочком махоньким. Попросила поглядеть, что там.

Аксинья продолжала трапезу, но каша лишилась вкуса и запаха, точно кто заколдовал ее.

— В мешочке кости лежат, белые, тоненькие.

— Не испугалась ты?

— А чего пугаться? Я ведь дочь знахаркина. – Даже сквозь пелену возмущения строгановской наглостью Аксинья заметила: помянула дочь про ее ремесло без осуждения.

— Для чего Хозяин, – выделила Аксинья голосом, – кости на шее носит?

— Хозяин смолчал. А Голуба говорит, что-то нашептали ему машаны… шанамы…

— Шаманы.

— Шаманы из дальних земель.

— Шаманы нашептали! – повторила Аксинья и усмехнулась. – «Наивный, точно ребенок, всему верит», – продолжила в своих думах, чтобы дочь не услышала ехидства.

— Сусанна, оставь нас вдвоем, – Лукаша зашла в горницу, и взгляд ее был строг и ясен.

— Я взрослая уже, и выгонять меня нет нужды, – ерепенилась дочь.

— Иди в свою горницу да помалкивай, – сказала Аксинья.

Нюта фыркнула, точно недовольная кошка. Дурно воспитала Аксинья дочку, не научила сдерживать дурной нрав и чувства, все в ней напоказ, ничего не скрыто.