Онлайн книга «Счастье со вкусом полыни»
|
Георгий Заяц В тот вечер ему пришлось несладко. — Помоги, – стонал Георгий. Руки и ноги не слушались его, в спину кто-то загнал кол, и мир плыл куда-то в сторону, плавно покачиваясь, точно лодка на волнах. Боли от нанесенных сыновьим кулаком ран не ощущал. Ни стыда не было, ни злости. Одна тошнота… — Да что ж такое? Как мог-то на отца руку-то? Как мог? Ох, муженька Бог послал. – Таська подняла его на ноги, будто был свекор младенцем, а не шестипудовым мужиком. Весь вечер молодуха хлопотала над ним, щупала голову, точно Тошка мог оторвать ее, причитала… Ее горячий язык вновь и вновь касался его окровавленного виска, он морщился – что за собачья нежность? И в тот миг, когда мир наконец перестал качаться и вернулась к нему ясность, Георгий пробормотал: «Сука… Таська, уйди», – и, пошатываясь, поковылял к божнице[64]. На крюке криво висела связка с ключами: один большой, добротный, другой – резной, хлипкий, сдернул, не слушая возражений невестки, вышел в светлую ночь. Не шел – полз до церкви, бросал взгляд на зубастую страшную птицу, что растопырила крылья над дверью. Птица молчала и позволила ему открыть замок, войти в храм. — Господи, прости раба грешного своего. Помилуй мя… До самого утра он простоял на коленях. Лицо распухло, кровь залила глаза, а он не замечал. Что тяготы земные, если молил он сейчас о своем небесном пути, о спасении и обретении того, что всегда ускользает от обычных людей. Не было в душе его зла. Всех старался прощать, со всеми в мире жить. Ежели бы судьба не окунула в лохань помойную, так бы и был чист перед Богом и людьми. Казалось Георгию, искупил он свой грех: не нарочно, а все ж сгубил жену-изменницу, Ульянку. Ступеньку не починил… Сколько каялся, обет дал, целый храм выстроил, в деревне всяк его уважает, совета спрашивает. Марфа, игривая, заботливая Марфа померла, и остался Георгий без бабьей руки. А как без жены? Отец Евод, когда совета его спрашивал, сказал: третий брак во грех вводит. Мол, в годах уже, надобно молиться, а не баб тискать. Георгий верил батюшке, отец Евод – совесть и благодать. Как ослушаться? По правде говоря, грех ему было жаловаться: дом, дети кое-как да обихожены Таисией, Тошкиной женой. Тошкиной… Ох и баба… Георгий поражался сыновьей дурости: пред ним стелется женка, грудью жмется, с лаской смотрит. Ни первая, ни вторая жена так его не баловали. Что Ульянка, что Марфа могли прикрикнуть, своевольничали – а этому молокососу столько внимания! Если хозяин собаку пинает, да со злобой немереной, безмозглая животина начинает в другую сторону глядеть. А Таисия все ж посмышленей собаки. Поняла молодуха, что жалеет ее свекор, от Тошкиной ненависти оберегает, принялась за ним ходить. Только что хвостом не виляла. А Георгий что… Такую невестку поискать: сапоги снимала, ноги мыла, рассказы долгие слушала открывши рот. Радовался Георгий да ловил себя на мысли: ох, не по-отцовски глядит на Таську. Стар вроде, седина в бороду, а чресла-то свербят. Георгий с Тошкой вел разговоры мужские, мол, должон муж жену любить, а если наказывать, то для пущего блага. А Таську строжил, от себя отгонял, точно прилипчивую собачонку. Куда там! Как слово худое сказать бабе, что смотрит преданными глазами, как совладать с ней… с собой. |