Книга Ведьмины тропы, страница 112 – Элеонора Гильм

Тетка больше не пускала ее к Улите, наказывала. Пуще прежнего заваливала работой, пороть стереглась: Строганов может и припомнить.

— Праведный труд всякой девке надобен. Иначе хозяйкой не стать, – любила поминать тетка, глядя на Нютку, подозрительно нюхала воздух, пропахший корицей из Митиных даров, и задумывала новую пакость.

Или то Нютке казалось?

Еремеевна беззлобно поругивала Онисима, сына Голубы. Неугомонный мальчонка заляпал тряпицы, что сушились посреди двора. Степан знал за бабами грех: как заведут бранную песню, так угомониться не могут.

— Нет ничего хуже бабы сердитой и сварливой^[91]. Рот ей надобно закрыть, – поучал когда-то отец.

Но доброй Еремеевне рот бы не смог закрыть и сам черт. Ежели бы не она, Степан не совладал бы со всеми испытаниями, тяготами этого яростного лета. Сейчас он устроился за столом в холодных сенях, хлебал сытное варево, заправленное луком, и улыбался, слушая перебранку.

— Что ж за пакость в тебе живет? Онисим! – Старуха подцепила грязную рубаху и потянула на себя мальчонку.

— Не, – мотал тот головешкой, по всей видимости, споря со старухой. – Не пакость. Я хороший.

— Хороший? Обормот ты.

— Не бормот, – ощерил рот мальчишка.

Старуха шутя замахнулась на него. Онисим побежал, забавно перебирая кожаными башмаками, споткнулся, запутался в тряпицах, низверг на землю белые льняные утирки. Старуха вскрикнула, ругнула его безо всякой доброты, матерно, а мальчонка лишь обернулся и, не подумав собрать тряпицы, фыркнул и отбежал на расстояние достаточное, чтобы до него не дотянулась карающая рука.

— Совсем очумел, – жаловалась Еремеевна. – Третьего дня десять цыплят передавил, глаз теленку чуть не выбил. Что ж за горюшко?

Мальчонка только улыбался и глядел на них открыто, без всякого страха. Светлый вихор, добрые глаза, легкий нрав – всем походил он на своего отца в младые годы, и Степан невольно вздохнул. При живой матери остался Онисим сиротой, ему ли не знать, каково это…

— Иди сюда, – хлопнул он по коленке. – Онисим, иди-ка.

Сын Голубы поднял с земли какую-то ветку, чихнул и подбежал к Хозяину. Степан не удержался, пригладил его вихор, да тот его не послушался, упруго взметнулся вверх.

— Хорошо тебе живется? – спросил Степан, дожевав добрый ломоть черного хлеба. – Не обижают?

— А что ж плохого, Степан Максимович, – не сдержалась Еремеевна. – Говорю же, пакостит каждый божий день.

— Помолчи, – мягко сказал Степан, и старуха обиженно умолкла. – Лучше бы пожалела сироту, а не кричала, от того мало толку.

— Говори, Онисим, – повторил Степан. Не жалко времени на сына Голубы. Ежели что с ним случится, не простит себе.

Онисим принялся ломать ветку, кромсать ее на куски, точно в том был его ответ.

— Родителев нет, – сказал он тихонько.

Тут бы мальчонке реветь да жаловаться Хозяину. Однако тот держался, сопел, моргал белесыми ресницами и все ломал ветку, вновь и вновь. Степана кольнуло: ему бы такого сына. А Бог отказал в милости.

Степан вновь потрепал его по голове, сказал, что любил отца как брата, потому Онисим под его защитой. Мальчонка тут же убежал, и старые башмаки хлябали на его ногах. А Степан подумал, ежели бы Аксинья хозяйничала, сын Голубы был бы куда счастливее.

Он велел Еремеевне лучше приглядывать за Онисимом, днем отправлять его к казакам, а вечером возвращать бабам.