Онлайн книга «Рябиновый берег»
|
Нютка чуть не вытолкала ее взашей – отчего такие пакости говорит? Она с тем Дюком и воздухом одним дышать не хочет. — Тебя ему выдать надобно! Тебя, Домна! Не мил он мне, гадкий он, мерзкий… — Кабы он меня взял… – с неожиданной грустью сказала Домна. В остроге было тихо. Доносился отдаленный гул мужских голосов, молчали псы, не выл ветер. Те, кто расположились станом под острожным тыном, тоже угомонились – видно, устроились на ночевку. Богдашка вернулся с охапкой поленьев, уложил их возле печи, затеял докучливый разговор о том, что казаки защитят острог да отгонят ворогов. Но молодухи отвечали ему неохотно – каждой было о чем подумать. Беседа меж ними замерла. * * * Нютка в тот вечер долго плела косу. Волосы путались, прядки цеплялись одна за другую – точно как ее мысли. Горела одна лучина, как всегда в предночное время. Но сегодня тьма казалась особенно густой, зловещей, она шептала о чем-то трескучими разбойничьими голосами. Петр встал напротив ликов святых – то ли молился, то ли просил о помощи. Губы его шевелились, но не слышно было ни единого слова. Петр пришел со сходки угрюм и задумчив. Решение казаков было ему не по душе. Нютка будто бы учуяла, что он думает. Словно прожила в доме этом не один год. Многое хотела сказать. Поглядеть в глаза да молвить: «Отдашь ему? Как сорок сороков соболей отдашь? Безо всякой жалости?» Взыграла в ней родительская кровь: гордая материна, спесивая отцова. Нютка плела и плела косу, не зная, заснет ли этой ночью. — Как подобает надобно молиться. Вдвоем молиться, – сказал Страхолюд и тяжело опустился, стукнув коленями о дощатый пол так, что захотелось поморщиться. — Иисусе Христе… Нютка наконец заплела косу и, повинуясь словам его, склонилась пред ликами. Слышал ли молитвы грешников и блудников Тот, Кто улыбался им, распятый на кресте? А Та, Кто родила Его? О том оба грешника не знали. Но молились о заступничестве Их, о помощи, без которой завтрашний день мог рухнуть на виновные головы. Потом Петр и Нютка лежали, переплетясь руками и ногами так тесно, словно затеяли греховную схватку. Но оба были в одеже, о блуде и не думали, измочаленные дурными мыслями и страхами. Текло время. Нютка моргала во тьме – лучина давно прогорела, острожек замер в тревоге – а она все думала, как переживет утро, Дюковы холодные руки и предательство казаков. Страхолюд давно спал. Волосы его казались мягкими, словно тончайший лен. Шрам на щеке было не различить, даже пальцы скользили безо всяких препятствий. И спина, крепкая мужская спина под рубахой, так и манила ее – дотронься грешною рукой, прикоснись губами. Вдруг боле не доведется. Страхолюд спал спокойно, на легкие касания ее не отвечал. Лишь иногда бормотал невнятное, странное, что должно оставаться во снах, но прорывается бредом или стонами. — Не-ет-да-а… Она склонилась так, чтобы самым ухом поймать те словеса. — Не отдам… Не отдам. Что за нрав у Петра Страхолюда? Не утешил, не ободрил, не посулил, что спасет от объятий немилого. А сейчас, во сне, сказал желанное, необходимое ей, как чистая вода. До самого утра синеглазая бедовая девка так и лежала, слизывая свои горючие слезы и пытаясь вновь расслышать: «Не отдам». Только он молчал. * * * Псы лаяли, катались по снегу и улыбались новому дню. Ежели бы людям из Рябинова острожка так радоваться… |