Книга Рябиновый берег, страница 94 – Элеонора Гильм

От его наглости – татя, разбойника, лихоимца – Петр окаменел на миг. Ужели то слышит он на самом деле?

— Чего застыл-то? Иди да Трофиму все передай. Ежели миром наше не отдадите, спалим все. А воеводе – в том можете не сомневаться! – донесут, что вы в небрежении сожгли и острожек, и срубы близ него. Да и сами погорели. Пили много хлебного вина, оттого безумие и сотворили.

Дюк улыбнулся, да так, что все зубы его сверкнули. Дьявол во плоти, не иначе, решил Петр. Поборол желание наброситься на него здесь же, порешить, а там будь что будет. Развернулся и пошел быстро, да не бегом, расправив плечи, будто не ждал всякий миг, что в него выстрелят да уложат здесь же, возле ворот государева острога.

* * *

Собрались все в Афонькиной просторной избе – так было привычней. Домну отправили к Нютке, долговолосым здесь делать нечего, да и на Афонькину бабу сейчас глядели косо: Дюк часто терся возле нее, наезжая в острожек. На стол нарезали рыбы малосольной, лука, хлеба не вдоволь, только для вкуса – и закипел разговор.

— Бесово семя. Разбойник, прохвост! Мне, казачьему атаману, смеет условия ставить! – Трофим ярился, будто цепной пес. Шутка ли – попасть в такую западню.

— Нарочно не придумаешь, – отвечал ему Петр, а в руке его змеилась вервица – Божья надежа в час уныния.

— И чего ж ты его тогда не придушил! Без него б не осмелились напасть, – нудил Рыло.

— Дело говоришь, – поддакнул Пахомка.

Казаки цыкнули на охальников. В бою, в справедливой схватке ворога убить почетно, а связанного да захваченного душегубить последнее дело. Супротив Бога и людей идти.

— О другом надобно думать сейчас, братцы, – сказал Трофим. – Как мы татям да разбойникам казну цареву отдадим? Ужели трусами нам слыть по всей земле сибирской?

— Не отдадим! – тут же ответил Петр.

— Не отдадим, – кивнул Афонька.

Вслед за ними слова те повторили все остальные, Ромаха так расстарался, что крикнул несколько раз. Казаки невольно улыбнулись.

— Дело ховорит Трофим, рухлядь та храблена, добыта путем неправедным. Не след отдавать ее ворам. Кумекайте, как Дюшу-то раздюшить. Они на воле, острох спалять да хлазом не морхнут.

Слова такие мог сказать лишь один из Трофимовых людей, старый казак Оглобля, что помнил самого Ермака. Они были справедливы – и казаки ждали, что ответит десятник.

— Есть у меня задумка одна. Слушайте, братцы.

Горели лучины долго, казаки спорили, поминали Бога да черта, грызли сухари, из рыбьих костей сооружали тын острожный и башни, головы стерлядей были людьми, что встретились в сражении. И лишь когда Ромаха заснул у печи, десятник Трофим велел расходиться.

* * *

— А ежели они острог возьмут?

Внутри дрожало что-то жалкое, детское, с чем не хотела она мириться. Но оно лезло наружу, скручивало живот, мучило. Сейчас, глядя на спокойную Домну, Нютка не могла смолчать.

— Не возьмут, ты чего такое говоришь? – возмутился Богдашка. – Так нельзя…

— Ты за дровишками сходи, милый. Гляди, мало как. Соседке подсобишь, – проворковала молодуха.

Мальчишка тут же побежал исполнять ее просьбу.

Домна подсела к Нютке и тихонько сказала, обдувая ухо ее теплым луковым духом:

— Возьмут, не возьмут. Не печалься. Знаю, о тебе Дюк не забыл. Велит выдать вместе с мехами собольими. С ним хорошо будет, вольготно. Пока не надоешь. – Домна захохотала, и по шее ее, белой, запрокинутой, гуляло бесстыдство.