Книга Рябиновый берег, страница 69 – Элеонора Гильм

Дед давно в раю, с праведниками – в том не сомневался. А наука его пригодна и сейчас. Такими воспоминаниями Петр отвлекал себя от страха за синеглазую, упрямее коей он и не встречал.

* * *

Бабий ум короток, да все ж не настолько, чтобы забыть: от Рябинова острожка до Верхотурья путь-дороженька идет ровнехонько по реке Туре.

— Куда мы едем? Город – там? Правда же? – спрашивала Нютка. Не боялась вовсе, только дивилась: зачем везти неведомо куда.

Дюк отшучивался, говорил про окольные пути-дороженьки и друзей, которых надобно встретить. А когда Нютка стала взывать к его совести, резко остановил сани, свистнул и махнул рукой товарищам: мол, не гоните.

— Ужели ты такая глупая? Насочиняла про батюшку-богача, про выкуп… Думаешь, поверим? С нами пойдешь, до Темной речки, а там решим, что с тобою делать. – Мужик гладил ее руку, улыбался, точно и не говорил таких мерзких речей. – Поняла? Вот и любушка.

— А Домна? Домна же…

— Эх, все же глупая, – покачал головой Дюк. – Домне прибытку немало досталось с того, что тебя увезли. Милая. – И потрепал ее по носу.

Нютке хотелось выхватить из-за пояса его пищаль. И пальнуть, да так, чтобы все испугались. Эх, уметь бы!

Дальше дорога расстилалась перед ней, как в тумане. Сколько можно переходить из рук в руки, точно соболья шкурка или слиток золота? Не знают они, что душа есть у Нютки?

— А Дюком меня прозвали вот отчего: люблю все лучшее. Что вино, что одежу, что баб. Да никогда не боялся спорить с самыми важными да родовитыми. Они из мяса да крови^[41]. – Он откровенно смеялся. – А дядька мой в помощниках у воеводы ходит.

* * *

— Ишь как разогнался! Уж думал назад поворотить, коняга мой устал.

Через три притока, разделявших путь-дороженьку по Туре, Петра нагнал нежданный помощник. Девка была его маетой, потому не звал никого в подмогу. Не справится, положит голову где-то на бережку – его дело, ему и рисковать собою.

— Ты погодь. Они втроем, вчетвером, да на груженых нартах. Собаки везут, – отрывисто говорил Афоня Колодка.

По своей воле решил помочь Петру. Вызнал все, что мог, в острожке: куда поехали да зачем. Между делом отвесил пару оплеух своей неуемной бабе Домне.

— Вот удумала – девку несмышленую с татями сводить. Голова набекрень, – ворчал Афонька, поносил свою бабу, и в каждом слове чувствовалось – стыдно ему пред товарищем.

Следы полозьев, чистые, не припорошенные снегом, в окружении многих собачьих, когтистых, ясно указывали: едут гулящие прямо, и настигнуть их – дело времени.

— А ты чего так за макитрой рванул? Монет жалко или что иное? – вновь заводил беседу Афоня.

Не мешал ему ветер, свистевший в ушах, топот копыт, величайшее напряжение, которое разлито было в жилах преследователей, до самой подноготной нужно добраться другу-товарищу.

— Да, Петяня, бабу найдешь себе по сердцу – так радоваться не будешь. Как скрутит, сдавит, хлеще лихоманки. А потом…

— Погодь с разговорами, – тихо, как шепчет высохший рогоз на ветру, ответил Петр. И боле казак бесед не заводил.

Где же они? За какой излучиной, каким поворотом реки? Ежели что с ней сделают… И дальше Петр не мог продолжать даже в думах своих, все подернуто было красным и горячим. Беркет чуял думы хозяина и мчал без устали – приходилось останавливать, беречь ретивца.