Книга Рябиновый берег, страница 149 – Элеонора Гильм

— Мне бы волю, всех бы крестил.

Ромаха опять плюнул на снег. Верующий братец, с вервицей ходит, а простого не понимает. Надобно всех к кресту привести, тогда порядок будет.

— Пойдем, – велел Петр.

И младший, как обычно, покорно пошел вслед за ним.

* * *

— Напали тогда на наших соколиков, местные-то.

Старуха завела разговор сама, без назойливых вопросов. Будто чуяла: надо знать Сусанне ту давнюю историю. То ли чтобы лучше чувствовать мужа своего, то ли от вечного женского любопытства.

Нить в руках замерла. Редко матушка садила ее за прялку, не заставляла дочку любимую заниматься делом маетным. И теперь старая Леонтиха показывала, как верно держать веретенце да зачем рядом кислая клюква – от нее слюна появляется, нитку смачивает, чтобы ровная была.

— У Черной горы, распадок там, с одной стороны лес, с другой – гора. Притаились вороги, стрелами наших засыпали. Баба я, мало чего знаю. Только сынку моему худо пришлось. В грудь ему стрела-то попала. Упал он наземь, кругом вороги. А Петяня-то туда полез да вытащил его. Не убоялся ведь. – Старуха вытерла слезы нетвердой рукой.

— Смелый он, хороший, – прошептала Сусанна. Для себя, для сердца своего тоскующего.

Только старуха услыхала, кивнула темным платком:

— Хороший, славный, ты его береги… Петяню тож зацепило, бок. А он моего сынка тащил на себе неведомо сколько верст. Вот так.

— А Ромаха? – внезапно спросила Сусанна.

— Чего Ромаха? Тот дитем еще был. Ромаха-то другой… Не будет он хребет ломать ради кого-то. Нрав не тот. Братцы ж они по клятве, кровушка разная.

Старуха закашлялась.

— Сынок мой долго болел – то ли стрелы чем отравили, то ли рана поганая. До Филиппова поста прожил. Петяня мне вместо сына стал. Ежели бы не он, легла бы да померла. Петяня все ходил ко мне, старухе, разговоры вел, помогал, чем мог. Крыша, сарай, ворота… И мне в радость накормить да рубаху сшить.

Тем вечером долго они говорили про покойного сынка Леонтихи, славного Петра, норовистого Ромаху. Успели и посмеяться, и поплакать.

Фомушка все бойчее лопотал «б-а-а» да «м-а-а» и показывал на мамку и обретенную бабку сжатым кулачком. А Сусанна ночью видела сны, где мужа ее настигали стрелы и сабли, где он истекал кровью и мерз посреди зимнего леса. Проснулась и подумала: пусть старуха меньше рассказывает о казачьих тяготах.

— Ну братец!

Петр знал: ежели отправится вместе с Ромахой, что-то приключится. Умел младший притягивать неприятности и баламутства. Отец его, Бардамай, мужиком был основательным, умелым – что топором, что саблей владел всем на зависть. Петра многому научил. А сынок его – словно от другого корня.

— Так чего ж, не виноват я! – Ромаха сидел на заду и разглядывал свою ногу, верней, лыжу, что переломилась точно посередине. Деревянная основа хрястнула, обломки держались только шкурой, приделанной снизу для легкости скольжения.

Рыбий клей или иные приспособы – глядишь, Петр бы починил лыжу. Только всего с собой не возьмешь, в вогульский юрт отправились налегке. Что ж делать-то?

— Кто с горы решил скатиться, чтобы ветер в ушах свистел? – Петр ощущал себя седым умудренным отцом пред юношеской глупостью младшего братца.

— Ежели бы не та береза… – Ромаха наконец принялся отцеплять лыжину.

От расстройства пальцы его не слушались, и Петр развязал веревки сам.