Книга Рябиновый берег, страница 147 – Элеонора Гильм

Старуха не отвечала, только растерянно шарила руками по морозному воздуху, словно что-то потеряла. Ужели с глазами неладно иль с головой?

— Кто мы-то?

Фомушка проснулся, завозился, подал голос – сонный и голодный.

— Дитя, что ль, плачет? – встревожилась старуха.

— Петяня с женкой и сыном.

— С сыном! А чего же стоим-то, заходите, милые!

При свете лучины старуха долго рассматривала Сусанну, даже отвела с лица ее плат и, узнавши, заохала:

— Как не узнала-то, как не узнала! Петяниной семье всегда рада. И тебе, милая.

* * *

Старуха велела звать ее Леонтихой – Леонтием кликали ее покойного мужа.

— Ежели мы теперь одной избой жить будем, надо обвыкаться.

А Сусанна, будто бы вчера отсюда ушла, тут же вспомнила про волоковые оконца, что открывались тяжко, будто приросши к стене. Про матушку-печь – куда больше, чем была в избе, что осталась на Рябиновом берегу. Про трех ярых петухов – из них остался один, да самый тощий.

Накормив сынка и поручив его заботам старухи, она с утра до ночи хлопотала по хозяйству: скребла половицы, вычищала углы, полные мусора и черных тенет, мыла горшки и сковороды, стряпала, раскладывала да расставляла привезенное с собой по сундукам, клетям да сараям.

Петр и его товарищи, не успевши стряхнуть снег с сапог, тут же были отправлены воеводой за ясаком вверх по Салде-реке, да в два дня лыжного пути. Сусанна нынче ощущала всю тяжесть судьбы женки служилого, что должна одна справляться со всем. Как нужна была ей Параня, Ромахина женка, что осталась там, на Рябиновом берегу!

— Работящая ты молодуха, – одобрительно говорила Леонтиха и щерила в улыбке почти беззубый рот. – Я такая же была. От зари до зари не разгибала спины. А нынче… Э-эх, старая совсем бабка. Да, славный мой?

Фомушка что-то лепетал, отвечая старухе. Сусанна уверяла, что без нее бы не справилась, что советы ее не имеют цены. А старуха, посадив дитенка на свои костлявые, прикрытые несколькими юбками колени, начинала рассказывать очередную историю – про родную деревушку на берегу Северной Двины, про мужа, сыновей или про комету, что однажды пролетела по небу, разметав огненный хвост. Она то бормотала неразборчиво, то говорила громко, почти кричала. Иногда замолкала на полуслове и обрывала историю.

— Сынок-то мой, Максимка, немного прожил. Старой уж была, как родила его. Ласковый был, смешливый – вроде твоего Фомки. Рос крепким, в казаки пошел. Далеко ходил – на реки сибирские, серебро искал, за царя воевал. И отовсюду к матери возвращался. Молодая ты, лихолетья, поди, не помнишь… Смутно тогда было, людишки местные не слушались. Казачки утихомиривали их всяко: и лаской, и кнутом. В поход с воеводой тогда пошел Максимка. И Петяня… Вместе они служили да хлеб с солью ели. Дружили, значит. В засаду у Черной горы попали, татары да вогулы ждали, перебить хотели. Ых, – выдохнула старуха и замолчала.

— Б-а-а, – внезапно сказал Фомушка и засмеялся. Забавное личико так и светилось в полутемной избе.

— Бойкий у вас сынок. Рано говорить будет. Как мой Максимка. – На бесцветных глазах старухи вновь появились слезы.

— Б-а-а, – сказал Фомушка и показал на чуть крючковатый нос старухи. В том можно было не сомневаться – словцом этим он обращался к ней.

Леонтиха прижала его к себе да принялась целовать, будто родного, повторяя: «Ты мой славный». А Сусанна и не осмелилась спросить, что же случилось в засаде у Черной горы.