Книга Рябиновый берег, страница 130 – Элеонора Гильм

Басурман лихо спрыгнул с ладьи на корявый деревянный берег да прошел мимо нее, будто и не знал.

Вернулся в избу, откостерил деда, тот и не смел к нему лезть, вытащил из печи котелок каши, съел вприкуску с черным хлебом. Сидел один, словно сыч, до самых сумерек. Вспомнил про всех, кого бил да предавал, про женку-изменницу, про рыжую Ульянку, про синеглазую Нютку.

Кто он? Черт, зверь, проклятый? Или просто один из многих, творивших насилие оттого, что не знал иного?

А потом пошел к Дарьице: пора сказать ей, что зовут его Григорий Ветер и грехов его столько – не перечесть и не отмолить. Пусть знает.

Лето близилось к концу. Стали длинней ночи, примолкли птахи, чуяли скорую осень. А Нюта становилась все круглей: каганька рос не по дням, а по часам.

— Скоро оладушкой будешь. Ой! – взвизгивал Богдашка, получив звучную оплеуху.

Да, стать ее девичья, легкая поступь обратилась в иное: пышную, набухшую грудь, располневшие бедра, круглые щеки. Водная гладь врать не умела и показывала ей все как есть. Только не горевала Нюта, не тосковала по тонкости своей, а с гордостью принимала изменения, дарованные самой природой.

В ней была краса, наполненная жизнью, сосредоточие будущего земли сибирской. В глазах Страхолюда и иных мужских – Ромахиных, Свинорылых, Афониных – мелькало восхищение новой Нютой, той, что готовилась принести первое дитя в Рябиновом острожке.

— Гляди, какой лен тонкий. В самый раз дитя заворачивать, – нежно-нежно говорила Домна.

Она притащила целый сундук холстов, пряжи, связала одеяльце для Нютиного сына. Как не обнять подругу?

— Мох сухой тебе пригодится. И травы всякие: подорожник, череда для дитя. Укроп и пастушья сумка тебе, ежели молоко не сразу придет, – то сухо говорил старый Оглобля.

— Ему.

В руке Волешки чудная вещица – с бубенцами да длинными нитяными язычками. Она взяла в руку – и загремело еще веселей.

— Чтобы куль^[70] не пришел.

Боялся Волешка баб, обходил стороной, да тут не выдержал, сам пришел с подарком. И Нютка накормила его от души.

— Гляди, какую корзину сплел. Страхолюд твой привяжет к очепу – вот и зыбка. – Егор Рыло держался робко, что было в диковину.

Дар его был так нужен, что Нютка молвила на весь острог:

— Спасибо тебе, Егорушка! – И успела увидать, как полыхнула огнем его шея.

Каганька еще не явился на свет. Его так ждали, будто все устремления маленького поселения сосредоточились на одном.

Но скоро произошло событие, оттеснившее подальше Нютку и ее сына.

* * *

— Надолго ли ты? А успеешь ли до морозов?

Назойливая, словно осенняя муха. И ничего не поделать с извечной женской тревогой.

Шутка ли: пришла грамотка от воеводы! В один день велели собраться и плыть в Верхотурье за хлебом и иным жалованьем. В том была радость: летом спасались дичью и рыбой, грезили о пшеничных караваях. В том была и печаль: без мужа Нютка не находила себе места.

— Скоро обернемся. Ладья быстрая, да есть к кому спешить, – ответил Петр куда мягче обычного и даже поцеловал ее в лоб, не прикрытый повойником.

К полудню казаки отплыли, оставив на защиту поселения Оглоблю, Егорку Рыло, Волешку и свои молитвы. Ладья ловко скользила по реке, крыльями чудной бабочки вспорхнули холщовые паруса, подул ветер. И Нютка с Домной в один выдох молвили: