Онлайн книга «Рябиновый берег»
|
Услыхал, что надобны люди в далеких сибирских землях, без разбора. Отправился туда, где пригодится острая сабля и умелая рука. Где некому бояться его ран. * * * Слова нанизывал ровно, без гнева или сожаления, словно узелки на вервице. Нютка слушала его: то ли сказка, то ли быль про кого знакомого да не близкого. Дед, усадьба, женка – все это словно проходило мимо нее, и от своего равнодушия делалось страшно. Любит ведь, любит его, в том сомнения нет – отчего не жалеет? Тут услыхала: «Валялся порубленный у ворот», и словно что-то врезалось в нее – острое, колкое, заревела в голос, вцепилась в рубаху, ухватила за шею крепкую. А он говорил, будто и не замечая, только голос стал чуть тише. Всмотрелась в лицо – да, Страхолюдово, только лучше не бывает. «Миленький ты мой, бедный ты мой», – шептала так, чтобы не услышал, не разгневался. Вдруг жалость женская для него – яд? Он все продолжал и продолжал. Попросить бы: «Замолчи, не хочу больше слушать про сражения, про боль и смерть». Только знала: нельзя обрывать, потом не расскажет боле, закроет душу. Рыдания ее утихли. Турская землица впитала слезы, напоила травы, что шумели у берега. Когда Петр наконец замолк, Нюта усадила его на поваленное дерево, словно хотела, чтоб он стал меньше ее, ниже ростом – малым Петяней из усадьбы под далеким Можайском, прижала к животу своему, все ж сказала: «Бедный ты мой», а он и не спорил, не ярился. Бедный так бедный. Только уткнулся носом – и где-то рядом, за несколькими слоями льна и нежной женской плоти – шевелился сын, продолжение рода его. * * * На старости лет Басурману оказан был почет. Вместе с тремя старыми кузнецами из Верхотурского посада он отправлен был разведывать железо по Туре и ее притокам, по малым озерцам. «Воевода велел сыскивать болота да реки, чтобы по берегам да дну отыскивать и добывать… людям знающим и умелым». — Тебе, Митрий, в дорогу собрала – хлеба, соли, рыбы да кваса. Сказывают, на седмицу али две… Дарьица улыбнулась и протянула узелок. Ишь неугомонная баба. И посылал ее за тридевять верст, и рычал, и скалился, аки пес смердячий. А ей хоть бы хны: улыбается, ласково молвит да все заботится, будто о родиче каком. — Ты берегись, Митрий. Муж мой так и помер. Пьяный был да упал в болотце. Баба посмурнела. Надоело вдовицей ходить, вот и мучает увечного. Твердит все: «Митрий, Митрий». Чужое имя, пусть и священниково, режет жилы, будто и не с ним, Басурманом, разговаривает. — А мне в болотце самое место, – ухмыльнулся он. Только узел взял: чего ж там, голодать? — Ты не шути. Я вот за тебя молиться буду. Погоди, лука-то положить забыла! – всполошилась она. Басурман не стал дожидаться. Он явился раньше всех к пристани, развалился на траве, будто ждал его праздник. Когда явились остальные, он кивнул каждому, взял свою ношу и, словно молодой, запрыгнул в лодку. Тяжко было: из рек да озер ил донный черпали, нюхали, пробовали на вкус, ковыряли камни да плавили. Тонули, ногами мокли, гнус кормили, поминали Бога и черта. А все ж, видно, Дарьицыны молитвы берегли: три седмицы спустя, разведав две дюжины добрых мест, где железо показывалось на белый свет, Басурман вернулся. Дарьица его ждала – подол трепало сильным ветром, лицо еще больше загорело, будто и не русская, а татарских кровей. Она не улыбалась. Так смотрела на однорукого кузнеца, что страх брал даже его, крученого да перекрученного. |