Книга Между строк и лжи. Книга 2, страница 56 – Елизавета Горская

Медленно, крепко держась за резные перила из красного дерева — те самые, что помнили тепло рук ее отца, — она начала подъем по широкой лестнице, каждый шаг отзывался вспышкой боли. Добравшись наконец до своей двери, она почти ввалилась в комнату, где знакомая обстановка — стопки книг, письменный стол под окном, кровать под зеленым шелковым балдахином — показалась спасительным островом в бушующем море. Повернув ключ в замке, она прислонилась спиной к двери, тяжело переводя дыхание.

Тишина комнаты, обычно дарующая покой и возможность сосредоточиться, сейчас давила, усиливая ощущение одиночества. Вивиан пересекла комнату, подойдя к туалетному столику. В треснувшем зеркале отразилось ее бледное лицо, темные круги под глазами залегли глубже, а синяк на щеке, несмотря на старания доктора Хана, все же проступал лиловым пятном. Она осторожно коснулась шеи — боль и унижение от пережитого смешивались с холодной, твердой решимостью.

Скинув тяжелое, мокрое пальто, она бросила его на кресло. Затем, превозмогая боль, стянула с себя изорванное, испачканное вечернее платье — еще вчера оно казалось ей воплощением элегантности, а теперь выглядело жалкой тряпкой, немым свидетельством ее безрассудства и опасности, которой она подверглась. Безобразная прореха на юбке зияла, напоминая о паническом бегстве по плющу. Она с отвращением отшвырнула его в угол.

Облачившись в домашний пеньюар, Вивиан подошла к письменному столу. Руки ее слегка дрожали, когда она достала из атласного ридикюля, пачку писем, перевязанных бечевкой. Письма сенатора Рэндольфа Роберту Чендлеру. Опасный трофей, стоивший ей тех крох уважения, которые если и были у Сент-Джона по отношению к ней, теперь вероятно разбились вдребезги после того, как она предстала перед ним грязная, жалкая, с ободранными, как в детстве, коленками, да еще и застигнутая врасплох при незаконном проникновении на частную территорию. Она стиснула зубы. Какое ей, в сущности, дело до того, что думает о ней этот непроницаемый, высокомерный аристократ? И все же… мысль о том, что в его глазах она теперь выглядит не просто безрассудной журналисткой, а вульгарной воровкой, лезущей в чужие секреты через балконную дверь, была неприятна, как привкус желчи. Не потому, что ей нужно было его одобрение — о нет! — а потому, что его мнение, его влияние в этом городе были силой, с которой приходилось считаться. И потерять даже гипотетическое уважение такого человека означало стать еще более уязвимой в этой войне, где враги были невидимы, а союзники — ненадежны.

Но письма были у нее. Доказательство связи Рэндольфа с Блэкмором, ключ к тайне «Atlantic Cargo». Оружие. Но оружие обоюдоострое, способное ударить и по ней самой, и, возможно, даже по семье Сент-Джона. Да, цена этого трофея была высока. Но отступать было поздно.

Она села за стол, развязала бечевку и осторожно разложила перед собой листы плотной бумаги с гербом Сената. Свет настольной лампы упал на четкие, властные строки. Она склонилась над первым листом, ее серо-зеленые глаза быстро забегали по строчкам, впитывая каждое слово. Почерк сенатора Рэндольфа был разборчивым, почти каллиграфическим, но в резких росчерках и сильном нажиме пера угадывалась скрытая нервозность или нетерпение. Содержание было осторожным, полным иносказаний — «наш общий друг Б.», «необходимость обеспечить его уединение и молчание», «финансовые договоренности, требующие деликатности», — но смысл был ясен до пугающей очевидности. Формулировки были сухими, деловыми, но за ними сквозила холодная безжалостность. Рэндольф не просто просил Роберта Чендлера «проявить благоразумие» в отношении «общего друга Б.» — он отдавал приказы, подкрепленные чеком на круглую сумму. Приказы, касающиеся молчания, уединения, возможно, даже «окончательного решения проблемы», если «друг» станет слишком беспокойным. Так вот как исчезали люди в этом городе… И все это — из-за старых грехов «Atlantic Cargo».