Книга Принцессы оазиса, страница 137 – Лора Бекитт

— Надеюсь, его уж повесили, — тут же вставила Франсуаза.

Молодой шейх даже не дрогнул, и Жаклин поразилась его самообладанию и сдержанности. А потом он вдруг посмотрел ей в глаза.

Ни один мужчина не смотрел на нее так, будто она была неисчерпаемым, загадочным, неповторимым миром, воплощенным в одном человеке. При этом его взгляд был скорее задумчивым, чем дерзким.

Хотя это длилось несколько секунд, девушка ощутила нечто странное: будто внутри ее душевного пространства что-то вдруг начало рваться, как прежде крепко зашитая, а теперь обветшавшая ткань.

Ей чудилось, будто вот-вот все рассыплется, а потом сольется воедино, будто мозаика, после чего картина Вселенной станет другой, и ее место в ней тоже изменится. Не зная, что родится на свет, она затаила дыхание.

— Это ваша дочь? — вдруг спросил молодой шейх, и застигнутая врасплох Жаклин ощутила, как нечто, почти готовое раскрыться, вновь захлопнулось, затаилось, кануло в глубину.

— А тебе что за дело? Да, это моя дочь.

— Назовите себя, — попросил он девушку, и приложив руки к груди, с достоинством произнес: — Меня зовут Идрис.

— Жаклин, — быстро проговорила девушка, опережая мать, и Франсуаза недовольно нахмурилась.

Молодой человек чувствовал, что не стоит пытаться прорваться через внутренний барьер, воздвигнутый этой женщиной, потому как она станет защищать принадлежащее ей до последней капли крови. А она явно считала дочь своей собственностью.

— Завтра я соберу совет племени. Пока отдыхайте. Утром к вам заглянет служанка. Она принесет все, что понадобится.

— А наши лошади?

— О них позаботятся мои люди.

— Нам нужна вода, много воды! Мы не привыкли жить, как свиньи!

Неужели мать не слыхала, что упоминание о свиньях, не говоря о сравнении с ними, крайне оскорбительно для мусульман! Вековые законы поддерживают хрупкое равновесие мира, равно как, пусть и кажущиеся мелкими, традиции. И если чужаки посмеют их нарушить… Жаклин вспыхнула от стыда, но шейх хранил невозмутимость. Едва заметно кивнув, он покинул шатер, и женщины остались одни.

— Не зли никого из них, мама! Пойми, мы в плену, мы в опасности! Мы зависим от них!

Франсуаза воинственно мотнула головой.

— Миг, когда я стану пресмыкаться перед кем бы то ни было, станет последней секундой моей жизни!

Теперь Жаклин понимала, отчего порой отец разговаривал с матерью, как с неразумным ребенком, почему сохранял каменное спокойствие, когда она выходила из себя. Тот, в ком нет страха и способности увидеть мир глазами другого человека, не просто неразумен, а безумен.

— Я не говорю о том, что мы должны пресмыкаться, — мягко промолвила она. — Просто надо соблюдать осторожность. И, быть может, пытаться понять этих людей.

— Дикарей?

— Человек, который беседовал с нами, — не дикарь, — рискнула заметить девушка. — Он говорит по-нашему, а мы не знаем его языка.

— Зачем нам знать что-то варварское?

Во взоре Жаклин промелькнуло упрямство.

— Папа говорил, что арабскому языку почти столько лет, сколько небу над нашей головой!

Франсуаза смотрела на дочь в упор. Она умела делать это так, что человек сразу понимал: ему не будет пощады.

— И при этом истребил несколько сотен арабов.

Жаклин не сдавалась.

— Собственной рукой?

— Пусть даже своим приказом. Словом. Или ты не знаешь, какой силой оно обладает?