Книга Принцессы оазиса, страница 140 – Лора Бекитт

Когда от Франсуазы и сопровождавших ее бедуинов осталось лишь золотистое облачко пыли, Жаклин поняла, что не испытывает ожидаемой горечи и тревоги. Страха не было, было лишь любопытство, жажда познать незнакомую жизнь.

После того, как Франсуаза уехала, молодой шейх произнес короткую речь. Он еще раз подчеркнул, что Жаклин не грозит никакая опасность. Пообещал, что ей предоставят все, что нужно. Отдельный шатер, слуг, сколько угодно воды. Что для нее станут готовить ту пищу, какую она пожелает.

Внимательно выслушав его, девушка просто и непринужденно ответила:

— Мне не нужно ничего особенного. В пансионе мы все делали сами и ели то, что дают.

Брови юного шейха поползли вверх. Наверняка ему не было известно значение слова пансион. Воспользовавшись паузой, Жаклин спросила:

— А что такое «анджум»?

И тут же увидела, как по его телу пробежала волна безудержной дрожи, и заметила, как он с трудом взял себя в руки.

Однако ответ Идриса прозвучал очень сдержанно:

— Это имя девушки, которую я считал своей сестрой.

— Она… умерла?

— Надеюсь, она жива, — сказал Идрис и вдруг спросил: — А у вас была сестра?

Девушка встрепенулась.

— У меня? Нет.

Она сказала то, что считала правдой, и все-таки это имя, Анджум, снова вспыхнуло в глубине ее души, словно свет, мелькнуло, будто тень — на границе воображения и яви.

На какое-то время Жаклин осталась одна в шатре, а потом за ней пришла служанка и отвела ее к шейху.

В его шатре ее ждало угощение: кускус, сыр, неизменные лепешки и финики. Идрис с достоинством произнес по-арабски:

Если ты приготовил угощение, то приведи ко мне гостя,

Который разделит со мной трапезу, ибо я не хочу есть в одиночестве.

Будь это ночной пришелец или сосед по жилищу.

Я раб гостя, пока он находится у меня.

В остальном же во мне нет ничего от раба.

— Я просто хочу сказать, чтобы ты чувствовала себя не пленницей, а гостьей. А еще в этих стихах говорится, что мы — не дикари и не рабы, — добавил он на ее языке.

Девушка покраснела.

— Я знаю, — неловко произнесла она, — пустыня не просто пространство, а пространство свободы.

Глаза Идриса вспыхнули, словно он услыхал некое откровение. А Жаклин тут же спросила:

— Это стихи? Чьи?

— Бедуинского поэта Ади ибн Хатим ат-Тайи ^[23].

— У вас есть поэты?

— У нас есть все, что и у других народов.

Они ели руками. Это казалось Жаклин таким естественным, будто она делала так всегда. Ей было весело. Происходящее казалось настоящим приключением. Хотя в том, безусловно, было повинно пьянящее легкомыслие юности, однако к нему примешивалось и что-то другое.

В свою очередь Идрис не мог оторвать взгляда от девушки: в ее облике присутствовало что-то от ускользающей потаенной мечты, от нереально прекрасной сказки! Ему чудилось, как внутри неумолимо растет некое новое чувство, переполняя душу и сердце, и он боялся, что не сумеет этого скрыть.

Несколькими часами позже Кульзум подкараулила брата и буквально вцепилась в него.

— Говори, что знаешь! Это точно не Анджум?!

Кабир скривил губы.

— Конечно, нет. Посмотри на ее одежду, на все остальное. Да она не знает ни слова по-нашему!

— Тогда почему они так похожи!

— Понятия не имею.

— Она явилась мне на погибель! — всхлипнула Кульзум.

Кабир презрительно усмехнулся.

— Если ты не боялась Анджум, почему тебе надо бояться этой женщины?