Книга Её Сиятельство Графиня, страница 81 – Лика Вериор

К приходу Ильи я успела создать образ спокойствия, но всё ещё предательски шмыгала, готовая в любой момент вернуться к истерике.

— Ты из-за Безрукова? — он сел напротив. Без слов — поставил на пол мои туфли.

— Нет.

— О ком ты «забудешь»?

— Я не хочу об этом говорить.

Больше Илья вопросов не задавал и в салоне воцарилось напряжённое молчание. Мне было так плохо, что стыд перед братом отступил на второй план — не было сил думать о том, что он стал свидетелем нашего с Безруковым разговора, а может быть и моей истерики — пережидая её снаружи.

Илья заговорил, только когда мы доехали:

— Он просил передать тебе ту шкатулку, но я не взял.

Только кивнула, поплелась к себе. Обувь так и осталась в экипаже.

Бывают ли живые мертвецы? Впрочем, какая разница, если именно так я себя и чувствую.

Сколько пролежала в кровати — не знаю. В голове роились мысли — печальные, гневные, радостные. Всё это страшно мучило, изнуряло мой и без того уставший разум, но я не в силах была ни уснуть, ни заставить мысли замолчать.

Тихо вошла Лара, без слов принялась расплетать мне косы, затем — расшнуровывать наряд. Оставив на кресле у кровати домашнее платье, она вышла. Переоделась я не сразу — продолжала лежать со сползшим платьем, рассматривая потолок, словно могла увидеть там что-то новое.

Интересно, почему он не написал, что возвращается? Вероятно, по той же причине, по которой не уведомил меня об отъезде. Едва ли он должен был… Конечно, нет, мы ведь друг другу — никто.

Обидно. И стыдно отчего-то, словно мне отказали в общении, но ведь я сама виновата: первое «нет» было с моей стороны.

Но я не жалею — нет-нет! — совсем не жалею. Тогда иного ответа, кроме отказа, я не могла себе позволить. Любовь? Это мелочь в сравнении с честью, в сравнении с брачными клятвами… Впрочем, я ведь их и не давала вовсе.

Ох, это всё бесы путают мои мысли! Что было — то прошло, и слава Богу! Я поступила правильно! На тот момент — без сомнений.

Интересно, знает ли Демид о смерти Фёдора? Если да, меняет ли это хоть что-то? Едва ли он захочет повторить то унижение, которое ему пришлось пережить по моей вине. После такого любовь умирает… Да, я думаю — чувств ко мне у князя не осталось…

Но так хотелось бы обратного! Быть нужной ему, быть любимой им! Ведь он мне — нужен! И как глупо было отрицать, прятать страх за злостью, тоску — за обидами. Стоило мне только увидеть его — все непонимания, недомолвки потеряли смысл. Прошлое незначительно — он здесь, он жив, и моё сердце, наконец, на месте.

Как глупо я полюбила! Надо было беречь душу, беречь разум от этой болезни, ведь, кажется, она вовсе неизлечима — страшная хворь, поражающая всё тело.

Глубокой ночью, уже ближе к рассвету, я нашла в себе силы встать. Свеча, словно издеваясь, всё не хотела разгораться. Я перевела с десяток спичек, и вот, наконец, слабый огонёк нервно затрепетал, грозясь потухнуть.

Дуся исполнила поручение в точности — письмо Мирюхина лежало ровно там, где я просила его оставить. Печать, вторя свече, поддавалась неохотно, и всё же разломилась, позволив мне прочитать содержимое.

Дядя не отличился многословностью:

«О твоёмъ ​ДВ​ извѣстіе — живъ, въ госпиталѣ. Былъ плѣнъ, затѣмъ раненіе, вѣстимо — отправятъ домой. Послалъ Илью, не давай ему много воли. Ты — самостоятельная женщина. Онъ пущай утрётся. А тебя поздравляю!