Книга Елена Глинская. Власть и любовь. Книга 1, страница 99 – Александр Козлов

— Зря ты, Василий Васильевич, на моих советников клевещешь, — нахмурилась великая княгиня. — Не все бояре мои душегубы и кровопийцы. Есть и верные слуги государевы, кои от чистого сердца радеют о благе державы нашей.

— Охотно верю, — усмехнулся Шуйский, — да токмо и среди тех, кто у трона твоего верно служит, не без греха живут. Один земли черные в частные руки переводит, другие казну государеву обирают, — при этих словах он бросил быстрый, но выразительный взгляд на Михаила Глинского и вновь обратил свой взор на правительницу, — третьи и подавно…

— Довольно! — прервала его великая княгиня, нетерпеливо взмахнув рукой. — Не разглагольствовать сюда я позвала тебя. Завтра в Золотой палате князь Михаил Иванович Горбатый предъявит свидетельства о злодеяниях твоих, да определят они, достойно ли такому, как ты, в опекунах быть да в Думе заседать!

— Добро, — низким голосом ответил Василий Васильевич, стараясь сдержать гнев, который уже начинал закипать в нем. — Тогда и я предстану пред Думой с уликами своими.

— Со своими уликами? — с усмешкой переспросила Елена, но страх лизнул ее сердце шершавым языком. Она знала, что князь не бросается словами на ветер, и если он пошел на рожон, то в закромах у него припрятан надежный козырь.

— «В сию пору в Москве я будто в клетке со зверями», — внушительным тоном процитировал Василий Шуйский и пристально посмотрел в глаза правительницы. — «Тревога душу рвет, и нет мне ни минуты спокойной, ни веселья светлого в окружении сем».

Елена Глинская побледнела: она узнала строки из своего письма, которое писала в Литву брату, князю Юрию Глинскому, находившемуся в Вильнюсе.

А Шуйский тем временем продолжал, наслаждаясь произведенным эффектом:

— «Сердце трепещет от страха лютого, и каждый час последним мне кажется».

— Князь! — окликнул его Михаил Львович, не понимая, о чем говорит боярин, но по виду регентши понял, что в словах его таится опасный намек.

— «Ибо грядут дни судные, когда все расплаты старые будут взысканы, и всяк должен будет встать на свое место под солнцем нашим».

Елена Глинская повелительным жестом приказала Шуйскому умолкнуть.

Тревога в тугой узел скрутила внутренности великой княгини, когда она представила, как это письмо используют против нее. Ранее казавшиеся наивными и безрассудными просьбы о помощи к брату теперь испугали ее. Она боялась не столько обвинений в измене, сколько того, как бояре исказят смысл письма, чтобы подорвать ее власть. «Призывала иностранного князя на русские земли» — вот что они напишут в своих отчетах. «Готовит престол для брата, а не для родного сына» — будут кричать на каждом углу.

В голове закружились страшные мысли: «Они не просто обвинят меня, а отыщут способ показать сие как измену всей Руси. Скажут, что я, дочь литовского князя, всегда была противницей православной державы, что заманиваю сюда чужестранцев».

Пальцы нервно теребили край рукава. Она с тревогой представляла, как один за другим бояре будут отворачиваться от нее, шептаться в углах и плести новые заговоры. Но самое страшное, что ее собственный сын, когда повзрослеет, мог поверить в эти ложные обвинения.

Елена Глинская вполоборота повернулась к дяде и тихо попросила:

— Оставь нас, Михаил Львович, наедине с Василием Васильевичем.