Книга Елена Глинская. Власть и любовь. Книга 1, страница 97 – Александр Козлов

Михаил Глинский, облаченный в роскошные княжеские одежды, расшитые золотом, производил впечатление человека властного и могущественного. Его густые, с обильной проседью волосы и длинная борода создавали образ истинного властителя. Взгляд исподлобья, проницательный и острый, словно пронзал каждого, кто входил в палату. На шее Михаила Львовича блестело массивное ожерелье с драгоценными камнями — подарок от польского короля за заслуги в военном деле. Его руки, украшенные перстнями, уверенно лежали на подлокотниках кресла, излучая спокойную силу и власть.

При появлении воеводы Михаил Львович слегка подался вперед в своем кресле, его руки крепко обхватили подлокотники. Но Елена остановила его взглядом, показывая, что все в порядке; ее серые глаза внимательно следили за приближающимся князем Горбатым.

Князь Горбатый низко поклонился, переводя взгляд от великой княгини к думному боярину и обратно. Он знал, что каждое его слово будет тщательно взвешено и оценено.

— Великая княгиня, — начал он, — принес я вести с осмотра поместья боярина Шуйского.

Елена едва заметно кивнула, давая понять, что готова слушать. Ее пальцы нервно теребили край парчового платья.

— Государь ты наш, Иван Васильевич, — мягко произнесла она, обращаясь к сыну, — боярыня Агриппина проводит тебя в палаты твои. Надобно нам с Борисом Горбатым государевы дела обсудить, важные речи повести.

Челяднина, казалось, только этого и ждала: она склонилась перед великой княгиней и протянула руки к ребенку. Иоанн, хоть и слегка расстроился, что его отсылают, все же позволил отвести себя. Напоследок он посмотрел на князя Горбатого. В этом взгляде читалось детское любопытство и незрелое понимание важности происходящего.

Когда шаги ребенка и боярыни затихли вдали, Елена Глинская вновь обратила свое внимание на Горбатого, ее взгляд стал более пристальным и требовательным.

— Сказывай, — произнесла она, — что сыскали в поместье Шуйского? Какие вести принес?

Глаза Бориса Ивановича загорелись праведным гневом, и он подался вперед, сжимая в руках перчатку с золотым узором.

— Матушка великая княгиня, — начал он, его голос дрожал от негодования, — слуги-то молчат, да только следы злодейств повсюду зримы. Своими очами зрел я цепи железные, следы кровавые и места заточения. Шуйский держит люд свой в страхе великом и в рабстве невольном.

При этих словах Михаил Львович довольно хмыкнул и в предвкушении крепче сжал подлокотники кресла. Елена искоса взглянула на него, призывая к сдержанности.

— А что крестьяне? — спросила она, внимательно глядя на воеводу. — Неужто ни один не решился слово молвить?

— Крестьяне, — Горбатый тяжело вздохнул, — они, матушка, трепещут. Кто посмеет слово молвить, когда всем ведомо, что после оного ждет их? Зрел я, как жены плачут тайком, а мужики прячут глаза. Но следы пыток, раны от плетей — все сие не скроешь.

Михаил Львович не выдержал и вмешался:

— Но, может, найдутся и те, кто возведет напраслину? Шуйский ведь не первый год в думе заседает, не мог же он…

Елена подняла руку, прерывая его:

— Молви, Борис Иванович, что еще сыскали твои люди?

Князь Горбатый достал из-за пазухи сверток пергамента:

— Вот, матушка княгиня, письмена дьяков и приставов. Там все черным по белому писано.

Елена Глинская развернула пергамент, ее глаза быстро скользили по строкам. Михаил Львович, затаив дыхание, наблюдал за ней. Он видел, как меняется выражение ее лица: от холодного спокойствия к едва заметной радости.