Книга Елена Глинская. Власть и любовь. Книга 1, страница 39 – Александр Козлов

Елена усмехнулась этой показной конфузии княгини: таланта лицедейства ей точно не одалживать!

— Ну же, Авдотья Никитична, продолжай! — велела она без тени снисхождения в голосе.

Авдотья, как хищница, выжидала момент для нападения, чтобы вцепиться острыми клыками в горло другой хищницы и, если не убить сразу, то хотя бы смертельно ранить.

Этот момент настал, и она набросилась на врагиню с неистовостью разъяренной волчицы:

— А языком своим холоп расплатился за то, что дерзнул порицать власть кремлевскую. «Доколе, — трещал он другим служкам, покамест мой Василий Васильевич, не образумил его, — мы будем терпеть эту чародейку на престоле великом! Отродье Мамая проклятого, как смеет она, басурманка, указывать князьям русским истинным! Где наш князь Иван, государь наш законный? Сия ведьма держит его в узилище, совсем аки пленника, власть похитив, семибоярщину отвергнув, будто нет у нас правителей законных! Что мы зрим при ее правлении? Денежные реформы, от коих купцы вопиют, стены новые, на костях простых работников воздвигнутые, а Китай-град на кой черт сдался — то поругание над древними нашими обычаями! Правит как тиран, как царица восточная! Где было то в земле нашей, дабы жена решала дела державные, чары на наших бояр наводила? Не почитает обычаи наши, не чтит традиции, обложилась чужеземцами и еретиками, готова погубить всякого, кто на пути ее станет! Помяните Юрия! Како она поступила с братом верным государя нашего? Скольких бояр честных в темницы отправит, скольких родов разорит произволом своим? Пора положить конец беззаконию сему! Да будет править государь законный, а чародейку сию — прочь с престола московского! В узилище ее, или да убирается, откуда пришла! А коли не остановим ее ныне, погубит она не токмо роды наши, но и всю Русь, обратив землю святую нашу в царство басурманское! Да будет изгнана — бояре московские не позволят жене-узурпаторше державу нашу губить!» — сказывал холоп тот, покамест свет мой Василий Васильевич не лишил языка его, дабы не марал нечистыми речами власть нашу великокняжескую.

Княгиня Шуйская умолкла, выдохшись; грудь ее бурно вздымалась от волнения, а на раскрасневшемся лице сверкали глаза, которые буравили регентшу неприкрытой ненавистью.

Боярыни зашушукались. Одни с нескрываемым восхищением обсуждали смелое выступление княгини, в то время как другие укоризненно качали головами, с тревогой поглядывая на правительницу. А некоторые тихо хихикали, прикрыв рот ладошкой.

Елена Глинская все время выступления княгини Авдотьи ни разу не перебила ее ни взглядом, ни жестом, ни словом. Она сидела неподвижно, словно каменная, казалось, даже не дышала. Ее лицо, белое, как алебастр, не выражало никаких эмоций. Лишь глаза презрительно сузились, а на губах играла едва заметная ироничная улыбка. Ей почему-то даже стало немного стыдно за пожилую боярыню. Ведь по возрасту она была близка к ее матери — Анне Стефановне, которую вызвала из Левобережья, чтобы доверить ей воспитание детей.

— Ну и поделом, — сказала она, когда Шуйская замолчала и снова наступила тишина.

Все в палате насторожились в ожидании, какой ответный удар нанесет правительница.

Княгиня Авдотья вскинула бровь, пренебрежительно хмыкнула:

— Хм, вот и я о том же. За ту крамолу холоп и поплатился своим языком.