Книга Любовь Советского Союза, страница 90 – Сергей Снежкин

— Пускай сама просит, – предложила Галина.

— Слышь, Зина! – позвала рыдающую актрису Таисия. – Иди сама проси.

Вытирая слезы, Сазонтьева сошла со стула и, проталкиваясь сквозь танцующих, пошла к драматургу.

— Разрешите пригласить вас на танец, – всхлипывая, попросила она.

— Пожалуйста. Только я плохо танцую, – признался Туманов.

Танцевал он действительно плохо.

— Вы ее любите? – вдруг спросила прозорливая Сазонтьева.

Туманов молчал.

— Любите, – за него ответила Сазонтьева. – Вы хороший, талантливый, деликатный, но вы ей не нужны!

— Почему? – спросил Туманов.

— Потому что ей нужен принц! – печально и снисходительно поведала актриса-неудачница. – Вот Ковров, тот был принц. А вы хороший… деликатный, но не принц!

— А что такое принц? – осторожно и очень серьезно спросил Туманов.

— Принц? – подняла глаза к потолку Сазонтьева. – Принц – это Герой Советского Союза в любой области человеческой деятельности… в любви, в небе, на войне, в театре! Где угодно! Только чтобы первый и единственный! Вот что такое принц!

— И в театре? – горько усмехнулся Туманов.

— Конечно! – удивилась Сазонтьева. – Герой Советского Союза по театру! Почему нет?

— Спасибо, – поблагодарил Туманов, слегка кланяясь. Было непонятно, благодарит он ее за только что закончившийся танец или за неожиданную «политинформацию».

— Напишите для меня главную роль, – вернулась к основной теме Сазонтьева. – Я актриса хорошая, просто у меня не было возможности проявить себя. Затирают! – шепотом сказала она. – Я ведь из простой рабочей семьи! Пролетарка! А в театре пролетариев не любят!

— Ну почему… – не согласился Туманов, – я вот тоже с завода поступил в Литературный институт.

— А семья? – прервала его Сазонтьева.

— В каком смысле? – напрягся Туманов.

— Семья у вас пролетарская? – уточнила актриса.

— Нет, – честно признался Туманов, – я из служащих.

— Я думала, из дворян, – разочарованно сказала Сазонтьева, – но все равно… служащие – это ведь попутчики рабочего класса. Им не понять пролетарскую душу.

— Я попробую что-нибудь написать для вас, – пообещал Туманов.

— Правда? – так искренне обрадовалась Сазонтьева, что Туманов на какое-то время раскаялся в своих подозрениях, возникших от чекистской прямоты его собеседницы.

— Попробую, – вновь пообещал он.

— Только что-нибудь героическое! И чтобы в конце я погибала от рук врагов, – искательно смотрела она на автора.

— Хорошо, – покорно кивнул Туманов.

— Стихи! – провозгласил забравшийся тем временем на сазонтьевский стул актер-трагик. – Мои!

— Господи! – взмолился главный режиссер. – Ну почему никто не убрал этот чертов стул? Ладно, теперь фокстрот! – махнул он рукой. – Фокстрот танцуйте! – и заиграл танго.

— Это танго! – закричал со стула трагик.

— Танцуй что играют. Тебе не все равно? – Пожилая актриса, игравшая в театре состарившихся от горя матерей, протянула ему руку.

— Тоже верно, – согласился, спускаясь со стула, трагик. – Драматург молодой, а какой молодец! Банкет дорогущий забабахал!

— Вы ничего не сказали мне о пьесе, – подсел к Галине Туманов. – Разрешите? – он достал из портсигара папиросу.

— Я в ней сыграла главную роль, – засмеялась Галина. – Вам этого мало?

— Мне важно, что вы думаете о пьесе на самом деле, – упорствовал Туманов.

— На самом деле я думаю, мне надо вами заняться, – задумчиво осматривая драматурга, сказала Галина. – Завтра в десять… нет, в десять – это рано… в двенадцать встречаемся у ГУМа. Паша! – позвала она Шпигеля, маявшегося за столом в спорах об искусстве с таким же молодым актером, – будешь танцевать со мной?