Книга Любовь Советского Союза, страница 104 – Сергей Снежкин

— Товарищ Коврова? – отдал он честь. – Собирайтесь. Вот предписание, – и он показал ей, не отдавая, какую-то бумагу.

— Могу я с сыном попрощаться? – хриплым со сна голосом попросила Галина.

— Не надо, – порекомендовал военный. – Вы, главное, собирайтесь быстрее.

— Одеться я могу? – задала последний вопрос Галина.

— Можете, – разрешил военный, – но особо не одевайтесь.

Таисию взяли из комнаты родителей. Там энкавэдэшникам пришлось долго отдирать от нее впавшую в неостановимую истерику мать. Отец пытался за это время собрать в сумку хоть какие-то теплые вещи дочери и еду. Так ее и увели – с сумкой, набитой теплыми свитерами, над которыми торчал кочан свежей капусты.

Актер-трагик в честь выходного дня был мертвецки пьян. Потому чекистам пришлось поливать его холодной водой из ведер и тереть уши, чтобы он пришел в себя.

Когда приехали в общежитие, где жила Галина недоброжелательница Зинка, то никаких задержек не случилось. Зинка была одета в ватник и в сапоги. За спиной висел туго уложенный заранее рюкзачок.

— Я готова! – почти радостно сообщила она чекистам.

— Ну и правильно, – одобрил старший наряда.

— Это ведь Галька Коврова на меня написала? – пыталась выяснить у старшего Сазонтьева, покидая комнату, но старший только несильно подтолкнул ее к выходу.

И Сазонтьева поняла, что ответа не будет.

В это же время грузовики, груженные элементами декораций и реквизитом, отъезжали от театра.

Старший группы ногой выломал дверь Мишиной комнаты, на которой висел хиленький навесной замок, и вошел внутрь. Обвел взглядом пепелище и вернулся обратно, в коридор коммуналки, где по стенам были выстроены все ее обитатели.

— Ну, рассказывай. Только быстро. Где они? – вопросил он у старухи, жившей прямо за стенкой Мишиной комнаты.

В Кремле был не то что театрик, а, скорее, небольшая сцена, на которой иногда выступал «самодеятельный» ансамбль песни и пляски отдельного полка НКВД, охранявшего Кремль.

Рабочие театра и солдаты отдельного полка натягивали занавес и заканчивали сколачивать декорацию. В соседней с залом комнате заплаканные гримерши раскладывали на столах принадлежности своей профессии. В углу жался оркестр.

Все актеры, занятые в спектакле, были в сборе. Почти все в пальто, накинутых на пижамы и ночные рубашки, в домашних тапочках. Один молодой актер, игравший эпизодическую роль, был заметно избит. Им занимался врач. Актер-трагик держал холодную металлическую кружку у своего пунцового уха.

— Что случилось? Почему такая спешка? – срывающимся голосом спрашивал белый как полотно Арсеньев у начальника Главного управления театров.

— Успокойтесь, товарищи! – так же шепотом отвечал начальник. – Я сейчас все объясню!

Он сделал долгую паузу, смотря поочередно в глаза всем актерам.

— Так надо! Понятно? Грим-костюм – десять минут! Через пятнадцать минут после грима и одевания – начало спектакля! Выполнять!

Заседание комитета тем временем продолжалось. Рассматривался претендент на Сталинскую премию в области архитектуры. Потому на том месте, где недавно стояло полотно «Товарищ Сталин на крейсере “Червона Украина”», теперь стояли планшеты с чертежами и макеты комплекса правительственных зданий в городе Куйбышеве.

В зал неслышно вошел начальник Главного управления театров и что-то сообщил на ухо дежурному. Дежурный подошел к президиуму и передал услышанное секретарю Комитета по Сталинским премиям. Секретарь написал записку и передал ее председателю комитета товарищу Фадееву.