Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 93 – Галина Калинкина

— Слыхал сей позор. Опороченные. Так как же с храмом?..

— А так. Исповедников всё больше. Нас не закроешь. Бог усмотрит. А закроют…

— Допускаешь?

— Закроют, в тайные моленные перейдём. По домашним кельям разбредёмся, как бывало. Пока же, если даже все напугаются, а один придёт – служить будем. Если и ни одного не придёт – всё одно служить будем.

— Так-то оно так…наших моленных-то по Москве немало разбрелось: в Турчанинове переулке, в доме Карасёвых на Вековой…

— В доме Свешникова в Ново-Благословенском.

— Во Втором Золоторожском.

— У Морозовых в Трехсвятском.

— Опять же у Матвей Сидыроча на Мещанской. Да храм на Лесной… И что же, снова в катакомбы?

— На каком камне вера наша стоит, Лексеич?

— На преданности старине.

— На свободе. Соль веры нашей есть свобода, освобождение, воскресение. Христос ведёт. И надо принять даже то, что выше понимания.

Дошли до каменной изгороди в конце погоста.

Здесь эхом отдавался скребок Калины-сторожа. Вороны притихли. Настоятель расчистил голой рукою снег, на перекладине голубца показалась медная иконка Георгия Победоносца и ниже буквы имени погребённого: …И Л И… Поглядел, как снег на пальцах тает, как багровеет от холодного ладонь. Протянул руку к протодиакону.

— Вот так и мы: снегом были, водой отойдём. Увидим ли следующую зиму?

— Что ты, Роман Антонович…

— До Пасхи дожить бы. До Праздника Праздников, дотянуть бы, Лексей.

— Так и будет, так и будет.

— В любопытные времена жить выпало… Вроде и торжество воинствующего безбожия. А повдоль возрождение церкви идёт, укрепление староверчества. Разбужен дух людской. Мечется, куда встать, по какую руку: в божники или в безбожники. Господи, раздирания церквей утиши! Шатания языческая угаси. И ересей восстания скоро разори и искорени.

— Вот спросить тебя хотел. Про Павла. Может, в регенты хора его определить? Как-то обмолвился и он сам о том.

— Про головщика ты? Знатно поёт. Голос оперный.

— Да, да…выдающийся голосина. Такие коленца даёт!

— В оперы да оперетты церкви уходить не годится. Сдерживай его. У нас как принято, так и останется. Нас с тобой не будет. Павла того не будет. А пение знаменное, крюковое течёт непрерывно, размеренно, вечно. Он ведь не наш?

— Не наш. Может, в подрегенты?

— На зажилое взят?

— Нанятый.

— Он ведь, поди, к тому же в вокзальном оркестре поёт.

— Может. Кто ж его знает.

— Вот пусть пока так и остаётся. Рано головщику пришлому в регенты нашего хора. Не благословляю.

— Тебе виднее, отец.

— Кабы было виднее-то… «Живцы» меня волнуют, обновленцы. Больно уж пошёл всплеск ереси. Кабы способствовать прозрению. Помочь отшатнуться от новой раскольнической группы.

— Да как же? Станем гонителям помогать? Народ сам разберётся.

— Пока разберётся, сколь потеряем? Вот им сейчас мандаты с печатью Ноева потопа показывают. И верят ведь, верят!

— Тяжело мне такое принять.

— А ты прими. Есть и хорошее. Всколыхнула власть и «Живая церковь», хоть и мёртворождённая, такую волну веры, при какой народ сперва перепугался, отхлынул, потом хлынул обратно, в храмы. И духовенство не оскудеет, вольются силы новые. Потеряв, немало и спасём. Успеть бы. Вот сейчас подымется вороньё и потащит беду дальше. Успеть бы… До Пасхи б дожить.

Павел работал коммивояжёром при музейном бюро Московского художественного общества на Малой Знаменской. Часто выписывал себе местные командировки по городским храмам, антикварным и букинистским лавкам. В бюро нагрянула Комиссия по обезличиванию ценностей. В неё входили «прикрепленные» из Отдела по делам музеев Моссовета. И Павел метался между антагонистически настроенными друг к другу музейным советом и «прикреплёнными», организовывая «смычку». А опыту в оценке экспонатов у него маловато, но место «хлебное» оставлять кто ж станет. Потому и требовался знающий, толковый подручный.