Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 90 – Галина Калинкина

— Где раздобыла, добытчица? Не за ананасы ли?

— Кабы за ананасы твои. Ага. Тут другой выигрыш. На дом свезли.

Лавр нахмурился: снова Руденский. Вот чьей благотворительности не хватало.

— Вивея Викентьевна дома?

— Дома, дома. На солянку идите, рыбную…

Возле окна в сад сидела со скучливым видом Вита. Лицо омраченное её повёрнуто вполоборота к саду, но взгляд убегал куда-то дальше, не останавливаясь на посадках.

— Прекрасный наш Ландыш сегодня грустен и печален.

Лавр встал у стены напротив девушки, сложил руки крест-на-крест на груди, тоже взглянул на пустеющий сад. В разные стороны глядели. Вита упрямо склонив голову, промолчала.

— И я не намерен шутить сегодня. Шёл с хорошей новостью. А сам радость по дороге расплескал.

Липа накрывала на стол в кухне с напускным безразличием, а на самом деле исподтишка, со жгучим любопытством, наблюдала за обоими чудиками.

— На входе мешок гречки. Обновленец Вам завёз?

Вита оживилась и зарумянилась.

— Мне? Это Вам гречка в подарок.

— Мне? От кого же?

— От мировой революции.

— Шутите? Объяснитесь.

Лавр уселся ближе к столу.

— Я весь внимание.

Липа, затаив дыхание, разливала первое из фарфоровой супницы. Солянка пахла резко, но аппетитно.

— Приходил мальчик.

— Какой мальчик?

— Он не представился. А я не расспросила.

— И что же?

— Передал мешок гречки дикуши, неободранной. Вам на всю зиму хватит.

— Мне?

— Вам.

— А Вы, значит, гречкой-дикушей расстроены.

— Ничуть.

— Ну как же? Я же вижу.

— Ничего Вы не видите.

— Может вернуть ту гречку?

Липа уронила половник в супницу. Половник булькнул, показался селёдочий хвост, и жидкость плеснула за край на скатерть.

— Ой!

— Так что же, вернем?

— Как угодно.

— Ой! Ой!

— Липа, что ты там ойкаешь?

— Вот как нам того мальчика отыскать, раз Вы даже имени его не выспросили.

— Зато я узнала имя дарительницы.

— Я, кажется, уже и сам догадываюсь. Мировая революция.

— Так что ж вы оба своротить с нами хочете? Им мешок гречки с неба… Как манка небесная. А они?!

Липа бросила суетиться и плюхнулась на табурет.

— А он не с неба, Липа. Это подарок от Мирры Хрящевой.

— А кто ж та Мирра?

— А Мирра – невеста нашего Лавра Павловича.

— Невеста?! Поди ж ты…

— Нет, я всё-таки свезу ту гречку. И поверьте на слово, никакой невесты не имею. На мировой революции не женат. Даже напротив, состою в антагонизме. И могу ей объясниться… э, нет, не в любви, а в непозволительно стойком неверии в их торжество. И к тому же с самого утра ничего не ел и сейчас готов проглотить хоть ананасные листья. Будете кормить, хозяюшки?

Девушки вдвоём засуетились. Поначалу препирались, в какую посуду следует разливать: Вита настаивала убрать алюминиевые миски и выставить фарфоровые тарелки из столового сервиза, придерживаться такого порядка изо дня в день. Липа артачилась, не праздник, но подчинилась. После заверений Лавра у Виты будто от сердца отлегло и сразу неуловимо детское, светлое, лёгкое проступило в чертах лица. Наконец втроём уселись к столу. За солянкою Лавр поделился неожиданным предложением сегодняшнего дня, сомнениями в собственных силах и правоте дела. На совете – почти семейном – постановили: Лавру к делу присоединиться, но с оглядкой. Потом Липа выдала последние базарные цены и новости слободки: калика пришлый продавал лжицу и дискос, а у него не брал никто; у Козочкина мальцы ночью голубятню вскрыли, голубей половина разлетелась, половину украли, должно зажарить хотят, Ванька Пупырь-Летит орёт, что шибздиков тех самолично зажарит; Хрящевы возле барака яму карасевую завели, аж с Тюфелевой рощи карасей везли, с Постылого пруда. Чудно, однако, кто ж в холода карася разводит, карась в зиму уснет. А за чаем и Вита рассказала про свои споры с диром Несмеяновым, про смешанные группы, про выставку детского рисунка, про «живой уголок» для сирот.