Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 352 – Галина Калинкина

— И сколько там было?

— А вот скольки отдал, стольки и было. Ну, считай. Арифметику-то знашь?

— Миле, Тусе, Веке, Мике, Товке – пять всего.

— Вот пять золотых монет и сыскали.

— Дедушке трудно с Толиком приходилось?

— Лилечкин сын, вот всё и сказано. Да и с Милой не легче. Там такие кровя…

— Многое объясняет.

— Про себя что же не спросишь? Хочешь ведь?

— Хочу. И знаешь, почему?

— Почему же?

— Потому что догадалась я об одной вещи. И ты мне скажи, правда ли то. Ведь дед мне сломанный фантаскоп, альбом с карточками, иконы потому и отдал, что самое дорогое оно и есть для него? Потому и вручил нам с папкой «Макария», домик с бюргерами, «Спас–Эммануил», «Спас – Лоза Истинна», «Спас – ярое око» и «Матушку-Елеусу»? Потому что, любя?

— Лавр так и говорил: у Женьки и Шуши-Души немало есть для счастья. Про тебя, бывало, скажет: у Александрины нашей всё превосходящая женская прелесть имеется.

— А остальные, что же?

— Как уехали из лантратовского гнезда, так не собрались больше для счастья. Товку он звал-звал, ждал-ждал, всё ходил встречать за ворота. А тот или в плавание закатится, капитанит, или, на старости лет, лесничим заделается, бирюком бродит в лесах. В Чершавском заповеднике.

— В Филипповых краях?

— В Хвилипповых. Понятно чего туда подалси, да всё бестолку. Товка семьёй обзавёлся, но характером больно заковыристый: всё наперекор. Ведь и Толиком просил больше его не называть, лишь Анатолий или вот Товка. Мику так вырастил, что и тот бродяжит: пылкий, неусидчивый. И Туся, вся в братца, перекати-поле – геологи оба. Сводную твою – Веку, Форточкина увезла. И тебя у нас перехватила. Ты-то вот вывернулась, а сестрица твоя при материи вековушит, чужую жизнь проживает. Века всю дорогу ни горячая, ни холодная – ни характеру, ни породы. Из-под материного догляда никуда. А сколько Лавр Павлович сыну сваму Женьке говорил: не бывают Форточкины музою. Да тот всё одно взял за себя бабу с дитём. Онако и пожалел апосля, пожалел. Чужая, всем чужая, из весёлых она, навроде Тоньки Хрящевой. Перезнакомить, так сдружились бы. Обе мшелоимки и конкубинки, Лавр Павлович их так прозывал. Вот ненароком все как-то и разбежались. Хоть вы с отцом одумались и возвернулись. А мы с Милой никоже Большой дом не покидали. Всё наше земное путешествие тута и проходит.

Вернулась Мила в кухню, подозрительно оглядела притихших няньку Липу и Шушу.

— Вот здесь талоны кладу на сигареты и водку. Не троньте. Сама отоварю. А то знаю, чуть отвернёшься, уже на базар талоны уйдут.

Едва строгая Мила вышла, разговор продолжился.

— Хошь бы Милка когда в замуж-то сходила бы. Хошь ненадолго, хошь по-современному: туда-сюда – долю женскую оправдать. Уж простил бы ей Господь, а? Она добрая, но почему-то всех вокруг себя мучает: и в школе своей, и дома. Дитя я подмогла бы вырастить, как вас всех вырастила. Но давно поздно. И ей жизнь без приключеньев досталась, а всё одно между Буфетовыми и Шмидтами так и прошла.

— Я ведь знаю, мать её жива. И отчего так устроено, иные тёмные люди долго живут, а славные рано уходят? Вот Николай Николаич или Леонтий Петрович, зачем так рано ушли?

— Кажному своя подорожная выписана. Бьянка Романовна, на што в словесности разбиралась, а кончила из рук вон плохо. Прибил её воспитанник – Антрацитов по кличке – и ограбил. Не справишь нутро, не справишь.