Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 353 – Галина Калинкина

— Светлые могли бы подольше пожить, а тёмные, как эта…

— Ну-ну! Твоё ли дело?!

— Живёт, не бедствует.

— Неприбранная наша Милка.

— Как это?

— Ну, не прибрал к рукам никто.

— А, это называется – люди в перманентной неопределённости.

— Мудрёно. Мила наша – сирота. При живых-то родителев. Аркашка объявлялся, как девочке годик или два сравнялось. Да забрать никто не схороводился. Тонька письмо прислала. Уезжаю, мол, по комсомольской надобности, девочку поручаю Лантратову, названа Людмилой.

— А как Мила узнала, что приёмная?

— Иии… Лаврик с Аркашки слово брал. Да у рыжего слово недорого стоит. А Милка как узнала, будто засолили её. Трудный разговор вышел. Хотела убежать. Набычилась. Озлилась на Лавра и на Бога. Примирилась на том, что дала себе клятву помочь, может нищенка – мамочка. Вот, говорит, вы как-то нищую одну выгнали, мать, наверное, мою. Когда это мы Божьих людей прогоняли? Разве что пьяненькая какая стучалась… Апосля Милка пробовала искать мать.

— Нашла?

— Сама объявилась. Долго в слободе не показывалась, лет двадцать, должно. А потом швейной фабрикой стала заведовать. Депутатка местного совета. В Париж ездила по линии партейной. Встречалась с Милой в забегаловке, тайком. Знашь, там за вашутинской лито-типографией?

— Липа, там давно нет никакой типографии.

— Ну, рынок-то есть?

— Рынок есть. Тебе ли не знать.

— Вот за рынком родительный дом нынче. А возле – чебуречная. Тама они и встретились, на ходу, стоймя. Лавр мучился, всё вышагивал по кабинету. Я в библиотеке подслушивала. Должно, думал, заберёт Миррка девку.

— Антонина Хрящёва?

— Она самая. Так Мила через час возвернулася. Куражистая. Без подарков. Говорит, заплатила там за чебуреки. Смеялась долго, ложкой стол деревянный расковыряла. Ничего отцу, Лавру-то, не рассказывала. Да я всё одно потом выдразнила. Всплакнули вместе.

— И что же? Давай, давай, не молчи.

— А что? Миррка дочке говорит, мол, двадцать лет тебе почти, подам на алименты, чтоб ты меня обеспечивала. Самая одинокая, холостая. И ведь при должности. Хвартиру где-то в Сокольниках заимела.

— И правда оформила?

— Нет. Вроде как с Аркашкой Шмидтом сойтись хотела. Ну, тому жена гульнуть не дала. Аркашка, видать, вразумил Миррку. Отстала она. Аркашка хоть в отцы не лез, но к девке нашей захаживал, бывало. Обувку ей завсегда бесплатно латал. Конфекты носил. Лаврик не возражал.

— Несчастная она, наша Мила.

— А я тебе что полчаса преподаю? Род ихний такой, нелепистый. Аркашку-то Бог больше детьми не наградил. Рождались у Шмидтов мальчики и все как один мёрли. Зато Буфетовых столько, что две хвартиры занимай, не хватит. А Милка на меня за то и серчает, что из храма обрадованная прихожу. Нету у ей той радости. И как мне не ходить-то? Ты, помысли, перепёлка, сколько я в храм наш не заглядывала? Да почитай сорок лет. Закрыли его тогда в двадцать втором-то. И всё зазря сделалось. И на «двадцатку» начихали, и на приход, и на обчество. Протодиакон тайно иконы по домам раздал, особо верным на ответственное хранение, о, как. Правда, заарестовали тогда одного лишь Вашутина… «то-то и то-то…так-то вот так, ясно несомненно». Да ты не знашь яво. Он отвернувшийся, перебежчик к единоверцам. А власти его сцапали, как титора.

— Ктитора, Липочка.

— А, значит, знаешь Вашутина. Ён и поплатилси, деньгу-то давал, ремонт затевал. Кожаные не разбирались, хватали жизни людские крючком и за шкирку в печь. В храме, слава Те, Господи, одно время мастерскую какого-то скульптора определили – не спортзал, не теантер. Я подглядела, тама всё заставлено головами Ленина и Сталина. Да одного лохмача иностранного, чья башка заместа головы енерала Дорохова приставлена в Верее. Ты того енерала-спасителя не знашь. Скульптор энтот шибко хорошо зарабатывал, потому как пил много, откуда иначе деньги. Но в алтарь, сказывали, не лазил – опасался. Шторочкой завесил. А потом и пустым простоял наш храм с десяток лет, а как открыли тут уж мы бросили в моленную на Вековую ездить. К себе перебрались, и праздник запрестольный отметили. И народищу набралось! Вся округа сошлась полюбопытствовать – не перемёрли староверы-то? Полиелейный с Косоухим уж задали перезвону, цельный день звонили. Крестный ход с хоругвями пошёл. Из окон людей повылазило…