Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 349 – Галина Калинкина

Месяц ее не искали.

А в начале осени Шуша открылась отцу, что с работы она рассчиталась, уходя в отпуск, в институте перевелась, и уехала жить к деиньке; кто же скоротает с ним его золотой век. Отец немедленно был снаряжен в столицу в погоню. Переговоры затягивались, Мышиные слёзки и Гатчина строчили гневные телеграммы в Москву.

Москва держала паузу.

Гонец прижился в родовом доме и, по всей видимости, не спешил завершать свою миссию по возвращению беглянки. В натиске и обороне прошли осень, зима, весна, запылило лето – почти годовой круг.

Время уходило.

И без расспросов домашним ясно стало, отчего Евгений не возвращается в Гатчину. Жена его красавица Муза Форточкина – маникюрша – третьего года сорвалась в загул: увлеклась проезжим воздушным акробатом из гастролировавшего в Гатчине шапито.

Объявившись воскресным утром через год, медлила на половичке с чемоданом в ногах. Решилась. Евгений отворил дверь на резкий звонок. Гастролерша готова к расспросам: «Здравствуй, Жека!». Евгений спросил без любопытства: «А где твой…?». Запнулся. Форточкина тут же подсказала: «Пахарь?», ожидая более хлёсткого слова. Но муж досказал: «Концертант». И отступил на шаг, пропуская. Муза без тени смущения с того же дня продолжила царить в своей вотчине. Старшая дочь Века глазами пожирала подурневшую мать, подшучивала над отчимом, младшая – Шуша, напротив, не могла смотреть матери в глаза и всё старалась быть полезной отцу, хоть в мелочи. Форточкина подвизалась ездить в Польшу с «челноками», часто брала с собой Веку – вдвоём увезёшь больше. Квартира стала смахивать на Бюро находок, «комиссионку» и никак не походила на жилище, в понимании Евгения достойное названия дом. Муза перепаковывала товар, таскала тюки, налаживала сбыт, собачась с делягами и махнув рукой на зарплату мужа-гравёра. Сам Евгений слышал в душе звук расстроенной гитары, но натянуть струны и настроить, не находил сил. Вина жены списана за течением событий и дней, но не оправдана, не забыта. Все чаще уходил вечерами, гулял бульварами под непогодой и совсем бы ушел, да куда? От отца ждал упреков. Ведь именно Лавр Павлович когда-то обронил: «Форточкины не бывают музами».

Едва представился случай – забота вернуть дочь-беглянку, Евгений спешно собрался в Москву, при сборах бесповоротно решив не возвращаться. «Съездим и мы с тобой, Шушка, к Чермному морю, в самом деле, съездим, не понарошку». Отец тогда и словом не попрекнул сына. А в дому лантратовском прибавилось мужского духа и духа молодости, стало шумно и весело. Старость дорожила присутствием молодости, молодость грелась возле, но при первом весеннем ветре рвалась из дому куда-то далеко-далеко, к югу, к морю, к чуду.

Уходило время. Время уходило.

И вышло вовсе.

Надтреснутыми голосами обычно говорят старые девы, работающие в ЗАГСе, или завучи школы, пережившие трёх директоров, вечные «неназначенки».

— Липа, опять по базару бродила?

— Что ты, Милочка…я на мефимонах была. Спасться надо.

— Ты же вроде третьего дня спасалась?

— Так нынче каждый день – последний. Времена-то какие… окончательные. Шатания языческие. Только и уходу, что в огонь, да в воду.

Мила, обманутая кротким видом няньки и озадаченная собственными тревогами, быстро сдалась, в спор не вступив. Няня Липа сокрушенно вздохнула: