Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 348 – Галина Калинкина

Вот и Троица подступила. Зелёные Святки. Бежать в деревню, чтобы так быстро вернуться. Стремиться на окраину, чтобы, кажется, навсегда задержаться в городе. Вот и Троица. Непредставимо, что храм со дня на день может быть закрыт, а нечистый город в победители выйдет. Но завтра всё же будет возжён светильник Богов. Завтра храм будет убран березовыми ветками: иконы увиты молодой листвой, полной зелёного сока, половицы устланы живыми зелёными половиками. Мощный дух берёзовой зелени перебьёт дух свечной и ладанный, смешавшись с ним, выйдет за пороги, окна, и подхватит его ветер и понесёт дух очищающий по окрестностям. Над храмом с вопиющей молчанием колокольней встанет молодильное солнце, не раз видавшее смуту, кожаных кентавров, конников с лисьими башками, радостно хулиганящих разрушителей, не замечающих, что себя и детей погребают под развалинами дел своих. Под лучами мудрого солнца скорее растают и видимо поклонятся каменные церкви, чем сдвинется камень сердца человеческого.

Лавр ломал ветки берёз, складывал в охапку. С возрастом больнее и осязаемей приходит к человеку ощущение природы. Кто-то через мощь да через красоту природы держит и человека. Если задуматься, и так жить можно: в одной маленькой семье посреди прельщённых и разрушающих, посреди вселенского горя. В том пропащем, искорёженном, что повсюду. В том неисправимо безнадёжном, что не очистилось, никуда не делось из города. В том необоримом, что подминает, да никак не подомнёт: душа по-прежнему устроена и жива. И пусть не спасут друг друга и вовремя себе спасения не добудут. Но, может так статься, успеют помочь одной единственной нужде, что рядом. И всё, что случится дальше, так знакомо и так незнаемо, так устрашающе и так нестрашно, как смерть и смерть. Как устрашающа смерть и как она не страшна. Беды нелегко человеку перекрыть любовью и счастьем. Но человек в горе видит лишь само горе, а Отец Миров во всё вложит иные смыслы. Человек горюет и скорбит о том, чего не знает. А по ту сторону, должно быть, идёт праздник обретения.

Казалось, не быть дням, когда бюргер и бюргерша не выйдут из домика.

Казалось, нынче время перевеса незаметных дел.

И ты не достигший, ты идущий.

И нужно жить, не принимая несправедливости, не став ею.

Жизнь есть единожительство, но не единый громкий поступок героя.

Жизнь – долгое искание правды и противобортсво с кривдой.

Жизнь на земле идёт, а судится над землёю.

Никому не миновать жизни своей. И ничего не кончилось. Ничего.

И, кажется, не пресекающееся пространство дарит тебе доверие, даёт время и трепет существования. И кто-то поблизости говорит ободряющие слова: оглянитесь, вы не одни, вас всегда, везде и всюду на одного больше.

И все же, и все же.

Должно быть, крайняя, младшенькая, Шуша – лицом копия Ландыша, успела в детстве нацедить в себе любви дедовой, потому и вернулась из Гатчины в Алексееву слободку взрослой барышней, спустя почти что десять лет разлуки. Возвращение вышло через одну тонко обставленную аферу.

Богам принято приносить жертву.

Шуша отправилась в Мышиные Слезки – дачный поселок под Гатчиной – и к ногам двух домашних божков: матери и старшей сестры Веки возложила свиную вырезку на два с половиной килограмма, куриные крылья килограмма на полтора, два лотка с куриными желудками, кило говяжьей печени, ведерко молдавской черешни и торт-пралине с миндалем. Вырученными отпускными заплатила за коммунальные расходы и внесла первый взнос на постройку дачного водопровода. Заработала молчаливую индульгенцию за предстоящую поездку на юг, к Чермному морю, как говорил деинька, к Чермному. И, получив амнистию до осенних дачных работ, с трепетом нашкодившей школьницы вместо поезда «Ленинград – Симферополь» села в поезд «Ленинград – Москва».