Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 294 – Галина Калинкина

Они обменялись буквально парой взглядов и фраз, как их развели в стороны. Больше им не свидеться. Роман Антонович понимал, дело к концу идёт. Возможно, так же и у Сиверса. И если встретятся, сегодня ли, завтра, послезавтра, сколько Ты отпустил мне, Господи, то во внутреннем дворе здания, в «смертнике» – деревянном сарае с наклонным полом, куда сгонялись по пятницам отобранные на расстрел, отделённые от живых, запертые для завершения смерти полумёртвые. Мучительно терзала мысль о мальчике. Когда «кожаные» уводили из дома, попрощаться с ребёнком не дали. Мельком видел полные понимания происходящего распахнутые глазёнки. И что-то ещё в тех глазах осело, какое-то тяжёлое выражение. Тогда не волновался так смертно, как сейчас. Брезжила надежда: всё обойдется, мальчик обретёт отца. Теперь же, кажется, обоих не примирившихся спорщиков примирит Господь. Но, может быть, может быть, вырвется Сиверс!

Роман Антонович упустил, когда перестали зачитывать список.

Кажется, стали что-то спрашивать у него, принялись кричать и бить с двух сторон, то капитан, то его подчинённый. Почувствовал горячее на шее, как ожёг, тут же прыснула и полилась жидкость за шиворот, на грудь. Крест с гайтана сорвали. Быстро пронеслось памятное «и, закрыв Его, ударяли Его по лицу и спрашивали Его: прореки, кто ударил Тебя?»

— Крест в «чёрную кассу».

— Золото?

— Чистое. Пятьдесят шесть золотничков. Акуратненько его, аккуратненько, оботри.

— Иерейский, увесистый.

— В сейфик определим. Мантулишь, ишачишь, вкалываешь и вот инда получаешь наградку.

— Жалованье – гроши.

— Молодое государство, не суди. А мы вот сами поправим свое положеньице. Никогда не брезгуй мелочами, Павлик.

Продолжили бить, когда осел, и даже опрокинувшегося ничком, смотревшего на паркет «в ёлочку», искавшего крест на шее и не находившего, били. И закрывшего глаза всё били.

Роман Антонович ухватывался за мысль, расплывчатую, расползающуюся красной пеленою, превышающую его самого. Главное не в криках и ударах, главным было сосредоточиться на трёх вещах: «двадцатка – успеют ли», «святыни – сохранят ли», «сынок – уберегут ли». Господь обещал дать светильник в детях. Толик, мальчик, безотцовщина, теперь полный сиротинка. И не впервые пришли мысли о близости смерти: привлекающая неизбежность встречи с Богом. Близко-близко до Него, а всё продолжает испытывать. Вот ведь непостижимая вещь – само несчастие приближает к спасению. С годами и нарастанием ощущения близости смерти, ощущал и как растёт любовь к тому, что забирает тебя. Не страхом неведомого прирастал, а любовью и приоткрыванием достигаемого. И как раз в последнем испытании нельзя серчать и сокрушаться, какие бы великие испытания ни обрушились. Не роптать. И не забыть помолиться о тех – о мучителях, капитане и головщике, с голосом выдающимся, кажется, его имя Павел. Вспомни, Господи, помяни всех, сопротивная нам хотящих, всех призывающих имя Твоё во истине: вспомни всех, желающих нам враждебного, ибо все мы люди, и суетен всякий человек.

— Ты чего застыл над ним, Муханов? Кончился?

— Да вот… чего бы ему не согласиться-то…не понимаю я…вот искренне не понимаю…просто же, так просто всё.

От шпарившего в окна солнца и раскалённой лампы исходил удушающий жар. Подступали чёрные на красном, обморочные круги перед глазами. Крики, удары и боль отходили всё дальше. Шептал себе: «Заклан агнец, двери помазаны, Египет оплакивает первенцев, мимо проходит погубивший».