Онлайн книга «Лист лавровый в пищу не употребляется…»
|
Капитан пружинисто прошёлся до окна, вытряхнул в форточку пепельницу, впустив в кабинет вместе с ветром визг точильного станка. «Арестовать, чтоб под окнами не орал?» И пуще набычившись, прошёл до двери в коридор. — Вестовой! Прими там на улице горластого. Голова болит. Куда? В подвал, куда. Ну! Живо, мне… Вернулся. Снова трое мужчин, двое в военном защитного цвета и один в церковном облачении, стояли посреди комнаты и несколько секунд молчали. — Дальше? – уточнил Муханов. — Видишь, иерей, там всё описано… «с привесами, с красной бархатной подушечкой, строгановского письма, годуновского времени». Зря ты молчал, упрямец. Напрасно. Выломиться хочешь? А выпусти тебя, ты же враз спрячешь ценное и ГорФО при заключении договора представишь один лубок. Знаем, попадались случаи: до ареста поп – ухарь, после ареста сам ведёт и схрон показывает. Не успел спрятать-то, гражданин Перминов, а? Или зажухал? Дожидаясь ответа, капитан взглянул на ручные часы. — Продолжай, Муханов. — «Девятое. Образ «Похвалы Божьей Матери» храмового размера, с резными оплечками, жемчужной обнизью. Десятое. Дароносица и дарохранительница…» Старик вдруг слегка развернулся всем туловищем в сторону читающего и даже, показалось на минуту, раскачиваться перестал. — Тебе храм жалованье задолжал? Ты зайди к диакону, разочтись. Муханов немедля кулаком с зажатой в нём бумагой ударил иерея в лицо. Обдало редким запахом, как кисло пахнут потные подмышки или мокрые ладони. Старик рухнул на колени. Муханов снова размахнулся, что-то упрекающее послышалось ему в голосе, что-то знакомо библейское, обидное. Но капитан удержал, отвёл руку. — Ну ты жиганул, Павел. Подымайся, поп, не в алтаре. Тут молиться некому. Капитан подтащил упавшего за ворот, непочтительно пиная коленом в спину. Иерей распрямился в полный рост и снова заметно закачался. — Давай, Муханов, с самого начала. Чтоб знал он, как бесполезен его гонор. Чтобы знал, все кадила его, все лампады посчитаны. Все кресты в переплавку заберём. — «Первое. Запрестольная оборотная икона…» Роман Антонович слышал грозное бормотание то над одним, то над другим ухом. Глядел сперва в простенок, но выше репродукции с полоумным мужичком в кепке. А кто, как не полоумный, тронутый умом, умалишённый, врождённо бессовестный и безбожный мог затеять такое измывательство над своей Родиной. Потом перевёл взгляд вправо, на выложенный крестом оконный переплёт. Удерживал крест переплёта перед глазами. Мысли уходили в сторону от главаря разбойников ко второму, иудствующему рядом. Покою не давала мимолётная встреча, какая случилась накануне в «муфельных печах», как прозывались на предвариловке жаркие подвальные камеры. Там вышла какая-то, впрочем, довольно обычная для тюрьмы, заминка с одним из подследственных, ещё не осуждённых людей. И пока конвойные убирали с прохода бездыханное тело, арестанты, предоставленные самим себе, вполголоса обсудили происшествие. Голос одного из них показался Перминову знакомым. Он попытался разглядеть человека, но темень коридора и заплывшие от ударов веки не давали. Также вполголоса решился спросить: — Борис, Вы? Сиверс? Вот где привело свидеться. — Вас-то за что? О, Господи! А мальчик… — Толик у Буфетова. Запомните, у диакона Буфетова! |