Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 291 – Галина Калинкина

— Всё учи вас. Всё сам за всех. И по подвалам, и по амвонам. И донесения за вас пиши. Сейчас испытаем, верен ли твой список.

Павлу грузовика не видать, но слышно, подгоняют, гудят в клаксон, откидывают борта. Четверг – обычный день для завоза белья из прачечной. В пятницу тюремное бельё многим больше не понадобится. В форточку влетали звуки города и весны: сквозь визг точильного станка изредка слышался голосок робкой пичужки из парка. Сквозняк то и дело хлопал дверью.

Муханов выжидательно держал паузу. Второй день болела пятка, причем ни с того, ни с сего. Вечером лёг с секретаршей политотдела, побарахтался недолго, спал крепко. Утром на службу идти – на пятку не наступить. Павлец пытался сосредоточиться на мысли о дебелой секретарше и перебить боль, но не выходило. Ждал приглашения сесть. Заметил, в последнее время Варфоломеев чаще на часы поглядывает, уходит со службы раньше. В управлении смакуют слух: любовницу завёл, якобы, отбил у своего же агента, высокопоставленного должностного лица. И чего капитану сдалось, такой список красивый вышел. Оценивать и описывать приятно, словно вещи те, с анмальдинами, в своих руках держишь. «Жизнь по легенде» и тесное общение с знатоками антикварного дела утвердили в желании идти дальше по торговой части. Коммивояжеры могут быть упразднены, зато вот открыли торговые классы в МОРПКО – московском обществе по распространению пролетарского коммерческого образования. Туда бы податься, а после в Практическую академию коммерческих наук. Сейчас такому ушлому парню, как он, Муханов, дорога всюду открыта. Без экзаменов берут. В коммерции он разбирается, подучиться бы тонкостям искусств. Ему, Павлецу, в дальнейшем не по пути с варфоломеевыми и пехлеванами, несмотря на могущественность конторы.

Капитан кособочился от визга станка и зазывных криков точильщика за окном: «Точу ножи, бритвы, ножницы направляю. Точу ножи, бритвы…». Захлопнул форточку. Сквозняк унялся, птаха захлебнулась, а противный визг точилки всё одно достигал слуха, подбешивая.

— Присядь, Муханов. Смотри и слушай. Сегодня без писаря. Для трибунала материала набрали.

Заглянул конвойный.

Хозяин кабинета кивнул.

Муханов, припадая на пятку, проковылял к стулу у стенки, уселся, закинув ногу на ногу. Приготовился смотреть и слушать, оставаясь в стороне. Весна во всех проявлениях и вчерашнее облегчение, первое за холостой период после бегства Гадины, несмотря на тупую боль в ноге, создавали благодушное настроение. Впрочем, оно без остатка исчезло, едва в кабинет вступил человек в тёмном одеянии до пят, подгоняемый конвоиром с «мосинкой».

Человек сделал несколько неуверенных шагов к центру комнаты. Ноги его были босы, одежды разорваны. Сутулость и опущенность всей фигуры выдавала, как сильно человек устал. Солнечный свет из окна сбивался верхним светом раскалённой подпотолочной лампы, нещадно палившей жаром. Только зелёный плафон на сукне стола молчаливо остывал. Человек в чёрном заметно шатался, едва удерживась на ногах. Голова его, склонённая, подбородком касалась грудины, а вытянувшиеся до несоразмерности руки висели почти до колен. Казалось, у вошедшего нет глаз. Между красно-синими полушариями надутой кожи на лице виднелись две щели, две прорези, где у людей предполагаются глазницы с очами.