Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 285 – Галина Калинкина

— Не обо мне речь. Я предлагаю Вам поверить в социалистическую справедливость и пойти навстречу следствию.

— К лукавнующим не пристану.

— Ну, так Вы, разве что, Копылова собъёте, меня нет. Я Вам дело говорю.

— Под языком его беда и горе.

— Я предполагал: наш разговор будет затруднителен. Вы же из непоминающих, так?

— Кого Вы хотите, чтобы мы поминали? Обновленческого клоунского епископа? Вашего предводителя Ленина? Луначарского? Выходит, атеистическая власть требует поминовения себя в молитвах?

— Вы – игрок. И в политике дока. И в других обстоятельствах мне интересным показалось бы поспорить. Но теперь недосуг. Церковь должна быть не для политики. Окститесь, попы, займитесь своими делами, неурожай там или засуху отмаливать, дождя просить. Не слыхали ли про наши подвалы?

— Слыхал.

— Надеюсь, спускаться не придётся. Покончим на третьем этаже. Ваши политические убеждения мне известны, потому не предлагал бы никогда сотрудничество на постоянной основе. Но вот сделку, почему нет. Копылов, пишешь?

— Пишу.

— Подаёте список ценностей, и Вы на свободе. Далее, выступаете публично, с призывом приглядеться к «Живой церкви» и я помогаю воссоединиться с мальчиком. Я не живодёр, понимаю…что делаем с людьми, то определяет нашу личность. Ну, скажите же мне правду, ведь Вы сейчас дрогнули? Захотелось ведь на свободу? И о мальчишке подумали – не погубить бы. Так? Ведь железных нет, мы пробовали их кожу. Ну, правду же, ну…

— А кроме правды ничего и нет.

— Есть! Есть много чего. Ну, из понятного Вам – жажда вечности. Она живёт в каждом человеке. Копылов?

— Слушаю, товарищ капитан.

— Да ты сиди, чего вскакиваешь? Есть в тебе жажда вечности?

— Не могу знать, товарищ капитан.

— Ну молод и юн, простительно. А Вы-то уж не юлите, настоятель. И не обеляйте людей. За причисление к вечности пойдут и на уголовщину. И праведник дрогнет. Вам-то – раскольникам – всё про червивое нутро человека доподлинно известно, за три века-то.

— Скажите, наконец, в чём меня обвиняют.

— Ни в чём.

— Позвольте, ну что-то же нужно вменить?

— Ничего и не нужно.

— За что же взят?

— Допустим, за разговоры.

— Какой вред от разговора?

— Служили ли Вы по домам? Копылов, вот сейчас внимательнее. А то в прошлый раз такую ахинею написал, что «тройка» протокол допроса забраковала.

— Служил.

— С целью?

— Исполнял требы.

— По каким домам?

— Моего причта.

— А не по тайным ли моленным?

— О тайных молельнях мне ничего неизвестно.

— Про «Чёрную моленную» тебе известно? Про неокружников?

— Ничего не слыхал.

— Не крестил ли подпольно?

— Нет.

— Не принимал ли участия в собраниях церковников, имеющих антибольшевистский характер?

— Не принимал.

— Листовки приходу раздавал?

— Не раздавал.

— Не исполнял ли церковных ритуалов, противоречащих законам большевистской власти?

— Не исполнял.

— Не состояли ли в сговоре с Рогожскими архиреями Мелетием и Илларионом?

— Не состоял. Я замкнут на своём храме и чересчур редко бывал в Рогожской митрополии. Не перечил ни вашим законам, ни церковным уставлениям, ни собственной совести.

— Из вашей Рогожки мы театр сделаем. Пролетарский. Или обсерваторию. Во, планетарий.

— Люди идут за звёздами. Только одни за Вифлеемской, а другие за красными.

— Варьете сделаем. Или нет. Безбожникам под клуб отдадим. Баптистов запустим.