Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 245 – Галина Калинкина

— Ох, до слёз ты меня расчувствовал, – Леонтий Петрович и вправду слезу утёр. – Про Тюфелеву рощу много всякого говорили, с дурной славой она.

— А у нас на базаре сказывали, в Тюфелевой роще и водяные, и лешие водятся. Там и дождь из червяков выпадает. Лес жив стоит, а после дождя весь лист червяком съеден, – Липа внесла блюдо с пирогами и засмущалась под громким мужским смехом.

— Ты что ж кержачка, что ли, в водяных-то верить? – поддел Филипп.

— Кто кержак, а кто рыжак.

Вспыхнула сердито и обратно на кухню убежала, подолом рубиновой бархатной юбки качнув.

— Ох, Хвилипп, Хвилипп, напрасно задеваешь девчушку. Я уж готовился в сваты. А ты таким манером сватовство на корню мне загубишь.

— Нет, Николай Николаич, Липа у нас девушка не из боязливых. Отпор любому казаку даст.

— Ээ, Лаврушка, плохо вы ещё сердца женские знаете. Мягкие у них сердца-то, пугливые.

— Давай, Никола, по яйцу съедим, а то уж подвело в брюхе.

— Да-к сейчас хозяйки-то нас усовестят.

— Бери, бери вон то жёлтое. А ну бей в моё, луковое.

— Ты хозяин, тебе и первым бить.

— Филипп, гляди! Судьёй будешь. Какое выстоит: жёлтое али луковое?

— А то как держать…

— Ты что, Никола, сомневаешься? Ну любое выбирай.

Колчин отложил жёлтое, взял красное яйцо, покрутил его в ладони, тонким концом прицелился в тёмно-коричневое зажатое в кулаке у Евсикова. Филипп, Лаврик и Костя сошлись в кружок.

— Ах, вы что же удумали, яйцами биться?! Откуда взялось? – высокий голос Липы за спинами так внезапно прозвучал, что четверо мужчин отпрянули от блюда.

— Вот канонарх! – восхитился Гора.

Колчин быстро стукнул красным об коричневое. Красная скорлупа хрустнула и осыпалась на руку Леонтию Петровичу.

— Ну, что говорил? А почему проиграл? Потому, не ставь на красное.

Все рассмеялись, и Липа рассмеялась: «До стола же ещё». Колчин будто в извинение:

— Горки нету, не скатишь. А в старину так и вовсе, с покойничками христосываясь, яйца в могилки закапывали.

— То с покойничками, – Липа поставила блюдечко под яичную скорлупу и снова унеслась хлопотать.

Когда пришла Мушка, свежая и светящаяся, как с мороза, сняла волглый полушубок и мокрую шапочку, снова поздравлялись, делились, кто как праздник встретил. Всё в доме оживилось, заходило ходуном. Все задвигались, принялись расставлять стулья, подбрасывать полешки в печь, заново считать приборы и фужеры. Константин утащил гостью в свою комнату, чтобы дарить цветок не на людях. А Филипп с Лавриком подтрунивали над Евсом, и Липа любопытствовала, заглядывая в двери Костиной спальни. Мушка, нежная и смущённая, тронута встречей, подарком, вниманием домочадцев. Сегодня на ней никакого грима, чужих одежд на плечах, а выходное светло-голубое платье, так идущее к русым волосам, убранным в небольшой узел на затылке и волны по вискам. Тонкие руки с хрупкими пальцами, напрягшись, держат увесистые подарки. А Костик не видит ни смущения гостьи, ни напряжения сил. Лаврик пришёл на помощь, забрал из девичьих рук горшок с землёй и тяжеленный секстант. Мушка, особенно таинственная сегодня, потащила Костика в прихожую, вручить свой подарок – пару замшевых перчаток. Видно, она совершенно не опасается Колчина, резковатого в суждениях, иной раз вставляющего стыдное словечко, невзирая на присутствие дам. Не смущается оценивающих взоров Прасковьи Палны. Но при том почему-то слегка сдержанна с профессором – Костиным отцом, человеком располагающим, церемонным и благовоспитанным. Особая Мушкина отвлечённость во взгляде при внешней нескрываемой счастливости тоже не остановила на себе хмурых мыслей Лавра. Отметил штрихи секретности и тут же забыл. Ему просто радостно на душе от её присутствия, Мушка – единственный здесь человек, ближе всех связанный с Ландышем.