Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 242 – Галина Калинкина

Костик спит. Мысли Лавра, чередом появляясь и чередом отпадая, сводятся к событиям нынешней ночи, пасхальным тропарям, ектинье, выносу плащаницы, освящению артоса. Выпевали погласицу, выводили поучение «Павловы уста», знаменной распев будто струною до сих пор дрожит в грудине. «Воскресение Христово видевшие, поклонимся Господу Исусу. Верую видети благая Господня на земли живых. Потерпи Господа, мужайся, и да крепится сердце твоё, и потерпи Господа. Пасха священная нам днесь показася. Пасха красна. Пасха Господня, Пасха! Пасха ново святая, Пасха таинственная, Пасха всечестная, пасха Христа Избавителя, Пасха непорочная, Пасха великая, Пасха верным». А ведь живём, не празднуя Приход, как будто праздник был однажды. Все мы однажды приглашались к застолью, но до сих пор толпимся у ворот. Всё ждём, когда же Сам придёт и покажет Свой подвиг трудный. Тогда, может быть, поверим. Для многих Бог не действительность, а всего лишь легенда. В городах становится всё многолюднее, всё меньше места чуду. Дел невпроворот. Идёт жизнь уплотняемых и уплотняюших, где смысл лишь в делёжке комнат, где копится обида впрок. Где никто не помнит, что приходил на землю Бог.

Видевшие воскрешение Христово собирались в Последнем переулке.

Дверной звонок дисциплинированно оповестил о приходе гостей. Но, оказалось, первым появился хозяин. Лавр и Константин закончили починку стола, нарубили дровишек для печи – несмотря на апрельский мятный туман за окнами, в комнатах после ночи скапливалась зимняя стылость. Липа расстелила выданную Прасковьей Палной парадную скатерть и расставляла праздничный фарфоровый сервиз на двенадцать персон. Голоса хозяйки и прислуги доносились из кухни, а запах свежей выпечки заполнил весь дом.

Евсиков-старший возился с галошами и зонтом, пока сын пристраивал на вешалке мокрый макинтош отца.

— Погоды убийственные стоят. Распутица: ни хода, ни прохода. Потепление развезло дороги в городе. Грязь не убирают. Получайте, товарищи большевички, упразднители дворников, получайте. Я сделал путь от больницы до храма пешком. По ошибке галоши чужие прихватил, не того размеру.

— И обе левые, ббатюшка.

— Вполне вероятно.

— Что там, те же?

— Те же, тётушка, те же. Опять большевики. Никаких показаний к просвету в жизни нашей. А вот просвет в небе случился.

— Липа, три чашки-то из сервизу в горке оставь, – Прасковья Пална слушала племянника и успевала давать распоряжения.

— Запомните, на Пасху хоть на минуту, а выглянет солнце. Усовестился я, что не смог сняться с дежурства, и вот заглянул в храм всё-таки. Громадные концы приходится проделывать ногами. Представьте, о.Антоний до сих пор не ложился и прихожан полно. Вот просвирок передали и хлеба свежего с самой Рогожки. Ну, давайте христосоваться! Христос воскресе!

Похристосовались и с Лавром, и с Костиком, и с Липой, и с тёткой, и с прислугою приходящей. Фене приготовили в подарок отрез сатина на сорочку, поблагодарили за помощь в стряпне и отпустили домой праздновать. В дверях с прислугой столкнулись Колчин и Подопригора.

— К говну у пакгаузов привык. Но и у вас в центре всё зассано и засрано так же, как на окраине. Всё хорошее назло испакощено. – Колчин возмущался, не давая своих галош Прасковье Палне. – Вот какой казус. Сам. Сам отмою. При свободе улицы стали гораздо отвратнее: где куча навозная, где лепёха лошадиная, где помои.