Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 230 – Галина Калинкина

Устроившись на стуле возле кресла, куда с ногами забралась Дина, Сашка рассматривал лица напротив и вслушивался в неспешные разговоры. Обычные люди, кто тот циник, что прозвал их неандертальцами. Миловидные у Дины подруги, правда, ни одна из них не так красива, как Дина Таланова. Забавный Костик, сын хозяина дома, мальчишка с живым лицом, а на лице прописано – любитель приключений, книжный человек, гипербореец. Иное в лице Лавра, тот чересчур серьёзен, сдержан до скучности. Такому в лицо не соврёшь, не расскажешь пошлого анекдоту, рядом с таким отчего-то хочется казаться умнее и чище. Но тут же потянет забежать за угол, убедиться, что не видит правильный, и запулить мячом в окно. Профессор – хозяин дома – типичный русский обыватель в партикулярном платье, вымирающий подвид, что вот-вот изведут, как лишний ареалу. И с ними рядом поэт, автаркист, безбытное существо, доскучавшееся до стихов и пустого философствования, существо, возносимое публикой, как жрец, судьбоносно меняющий порядок слов. Так почему же здесь, в незнакомом тесном доме тебе, поэтишко, впервые так тепло в чужом городе. И как символично, Последний переулок. Завтра поезд. Диночкины вещи сданы в ломбард, куплены билеты. В Питере можно будет подзаработать и выкупить заложенное, потому, для надёжности и адресок оставил. Трудные московские полгода истекли. Известный факт – творящий должен пройти через мучения. Но так, чтобы в тебя стреляли, а после тебе грозил исправдом? Жестоко. Может быть, Провидение мстит поэту за бесцельное времяпровождение, трату души на пустые опусы. И, возможно, лишь горение внутри тебя создать нечто стоящее, чему не протухнуть во времени, оправдает твое существование перед миром, поэт.

Под противным апрельским ветром, разбрызгивающим дождь со снегом, по вязкой жиже под ногами, удаляясь от дома доктора в Последнем переулке, брёл ссутулившийся человек в полупальто с поднятым воротником. Днём, будучи по заурядным делам в одной из ломбардных скупок, коммивояжёр наткнулся на знакомые часы с медной танцовщицей, так напоминающей его Гайде. У знакомого скупщика выяснил, кто сдавал вещь, когда, за сколько, на долгий ли срок и какой адрес оставил для выкупа обратно. Через заведующего выдачей получил часы на руки. В ломбардах народу битком, на днях официально разрешили членам профсоюзов забирать своё из скупок. Решил пройтись по адреску. Дом в Последнем переулке с табличкой «Профессор медицины Евсиков» ничего не пояснил. Больше склонялся к Турмалайке, снесшей часы в скупку и при выдаче ломбардного корешка намеренно оставившей первый попавшийся адрес, кто ж в округе доктора не знает. В доме профессора глянул и на прислугу, и на вешалку, ни жёлтого шарфа, ни мехового манто, ни шапки-ток, ни муфты при беглом осмотре не обнаружено. Доктор спокойно, без эмоций, повертел в руках часы с танцовщицей, вынутые из платка. Первый раз видит. Хозяина или хозяйки вещицы не знает. Спрашивал, не продаётся ли вещь, раз пришедший с ней по домам ходит. Поход в дом Евсиковых искомого результата не дал. Но дал результат обратный: здесь беглянки нет. И скорее с адресом проделки Турмалайки – матёрой домушницы, давнишнего агента капитана Варфоломеева. Тут где-то Турмалайка, в местном околотке засела. А, может, денег раздобыла и давно в поезде мчит? С Турмалайкой-предательницей пусть Варфоломеев разбирается. А Павел, во что бы то ни стоило, всю Москву перевернёт, а отыщет свою гадину.