Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 145 – Галина Калинкина

— Значит, мы с тобой несём в скупку, а Диночка оттуда выносит?

— Диночка вдруг полюбила поэтические читки. Вон того поэта Сашку слушать ходит. Видишь, на льва взобрался? Находит его забавным. И в театре у меня была, на премьере. Я ведь Аннушку сыграла! А ты так и не явилась.

— Поздравляю. Правда рада. Но с таким настроением, куда в театр.

— Так вот, если живёт она с большевиком, то ведь кровосмешение у неё пойдёт. Проникнет зараза под кожу, в самую сердцевину нашей Диночки проникнет, как она проникла ко множеству прежде близких людей. Ты заметила, как люди переродились? У большевиков блестяще получается вербовать и запугивать.

— Над землей мертвецов веселятся и совокупляются.

— Но, помимо того, на чём-то ведь они всё-таки держатся. Мне показалось, Дина стала их оправдывать. А ведь нет им оправдания, Виточка?

— Тише, милая.

Помолчали, пока разносчик поставил чай и блюдо с пряниками.

— Нет им оправдания, Мушка! Не оправдает их ни Природа, ни Человек. Ни Прошлое, ни Будущее их не оправдает. Есть ещё страшное настоящее. Между гибнущим и губителем столько душ готовых обелить, выгородить, залечь. Естественные объяснители. В Рай не верят, в Ад не хотят. Ни холодные, ни горячие. Тёплые. Те всё объяснят. Ими и несётся страна в пропасть. Ими и гибнем.

— Естественные объяснители?

— Да, услышала где-то. Точное выражение.

Когда уходили, оставив плату с начаем на запятнанной соусами скатерти, увидали на проходе возле дверей спящего, головой в стол, поэта. Рядом полупустая бутылка «Вино столовое»; шарф жёлтый канатом джутовым вокруг шеи и до пола свисает. Шапка в ногах. Вита подняла шапку, отряхнула, подсунула под голову. Поэт упрямо боднулся, не открыв глаз.

Когда разбежались в разные стороны, тогда сообразили, обе упустили важное: Мушка не расспросила о Лавре, Вита – о комике. На углах здания напротив «Красного петуха» в лупцующем ветру трепетали красные полотнища. В витринах, выставленные на подобие картин, голосили и ужасали прохожих фотографии со вскрытия святых мощей в Посадской Лавре, долженствующие разрушить мифы о святых поборниках. Со стороны Петровки порывами доносилась маршевая музыка. Народ нахохлившийся, скукоженный торопился по делам.

Дела наплывали.

Казалось, вот ещё чуть-чуть и будет лучше, легче, будет, наконец, хорошо. Не знали, если Господь не созиждет дома, напрасно трудятся строящие его; если Господь не сохранит города, напрасно бодрствует страж. Напрасно вы рано встаёте.

На святочной неделе в вечер щипкого мороза, безвьюжный и матовый, из окон малярки в литейно-механическом цеху инженер Колчин приметил, как встретились на пятачке у конторы двое молодых рабочих, похлопали друг друга по плечам и обнялись. Сердце обмякло, глядя на них, и с чего бы? В малярку Колчин заглянул проверить, как идут работы по покраске станины. Здесь пахло щекочуще-резко, несло кислым и одновременно сырым известковым духом. По лавкам и стеллажам грудились бидоны, жбаны, бочонки с краской, олифой, клеями. Щипало глаза. Свежеокрашенная станина взгромоздилась на подпорки посреди малярки и поблёскивала глянцем подсыхающего краплака. Рядом на полу валялись перепачканные кисти. Инженер плеснул в корытце керосина и бросил туда кисти. Пробурчал: «страна классических головотяпов» и упёрся лбом в ледяное стекло. Следил, как те двое, в синем полушубке и чёрной бекеше, направились мимо казарм за станционную ограду, с выглядывающими из-за неё куполами приютского храма. В носу защекотало, в горле запершило. Едкой крепости воздух надсадил лёгкие кашлем. Так и сказал на выходе сторожу, оправдывая слёзы: «Ядрёная, зараза». На самом деле, вдруг вспомнился сынок, старшой, такой же, должно быть, молодцеватый и видный теперь, как те двое.