Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 143 – Галина Калинкина

— Ходят слухи, весною откроют все заведения в городе. Даже скетинг-ринги, представляешь? Готовится разрешение. А рестораторы вперёд учуяли послабления и публика тоже. Не вернётся ли прошлое, Виточка?

— На то и слухи, чтоб врать. Большевики не сгинут.

— Они навсегда?

— Навсегда.

— И как жить?!

— Живём же.

— Я не хочу всегда жить об руку с ненавистью.

— А с ненавистью и не нужно. С прощением.

— Тебе проще. Ты веруешь. Ах, если бы я могла поверить до конца.

— Ничего не проще. Все от Создателя. Но принять такое трудно. А прощать каждый день гнусности, зверства и вероломство ещё тяжелее. Я сама в постоянном раздрае.

Наконец подошёл официант. Форма мятая, на лице равнодушие и скепсис: две старорежимные хорошо не закажут, не жди начаевых. Девушки разняли руки. Заказали по порции телятины и имбирные пряники. Толпа за окном редела, но поэт всё читал, размахивая шапкой, зажатой в обветренной руке.

— Я ведь возвращаюсь в храм, Мушечка.

— И легче тебе?

— И труднее, и счастливей. У староверов было ли когда уютненько? Нет, всё через боль, через муку, через труд. Но главное, я чувствую себя живою, частью Божьего мира, частью Света. Ведь я почти одеревенела прежде. Ты помнишь мои оловянные глаза?

— Ты справилась…

— А вот у тебя, Мушечка, глаза теперь совершенно дерзкие. Мы с Диной предположили твою новую влюбленность. Кто он? Комик? Трагик? В «Тиволи» или у Корша?

— Скорее, комик. Вот о Дине я и наметила поговорить с тобой. Сперва скажи, как твои дела?

— Дома всё хорошо. Липа учится, смышлёная. Она сдружилась с Бьянкой Романовной. На глазах меняются манеры и речь. Боремся с холодом, как все. Лавр сумел выбить три с лишним сажени дров от своего бюро. У нас сейчас гораздо теплее, можно снимать телогрейки даже на ночь.

— Как соседи?

— Заседают. У них смычки.

— А брат Лавра всё с ними?

— С ними.

— А девушка та…Мирра…

— Тоня.

— Встречаетесь?

— Да, сталкиваемся.

— Ты потому так скисла?

— Нет, просто в приюте неприятности.

— Рассказывай.

— И ладно бы меня одной коснулось, а то ведь дира подвела.

— Который к Святкам пророчил тебе побег из приюта?

Принесли холодную телятину, горчицу и перец. Официант торопился к столику, где мужская компания заказывала херес и тминную.

— Да, он самый. Заведующий наш – прямодушнейший человек. Так вот. Я затеяла совершенно невинное дело. Объявила детям конкурс рисунка. Ребята так вдохновились. Столько прекрасных работ вышло. Мы устроили выставку. А Борис Борисыч собирался отобрать лучшие. Призы готовили, вручение торжественное. А тут чёрный человек…

— Ты про кого?

— Хрящёв, с насосной станции.

— История, когда на вас с Диной нападал? Она рассказала.

— Да. Тогда ли он рисунки приметил или кто из воспитателей наушничал, почём знать. В приюте теперь комиссия из Наркомата Просвещения. Несмеянова грозятся рассчитать, а меня отстранить от службы на месяц.

— Да что послужило?

— Им темы не приглянулись: «Божий мир» и «Европейская война». Прочли в них контрреволюционные мотивы. А дети изобразили понимание Света и своё пережитое. Вероятно, не так выразили отношение к красной власти. Теперь ходят с поникшими головами, будто виноватые. Мало им горя.

— Иногда мне так и хочется вскричать «Боже, Боже!». Слышит ли Бог меня, маловерку. Но я всё одно скажу Ему: отчего страдают дети?