Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 142 – Галина Калинкина

— Липа, не бубни старухой. Не наше дело.

— А Миррка-то канонаршит у их. Опустошительница, дочь Вавилонова, так бабинька моя ругалась… Из-за него она тута.

— Хорошенькая такая барышня.

— Зачем обкорналася? И в штанах.

— Апаш в галифе… Неустроенная она.

— Пожалей ещё. Они тебе с той Любкой косы срежут.

— И пожалею. Люба и вовсе вывихнутая какая-то. Правда, жалко мне их. Пойдём за урок.

— Мне надо месить и хлеб ставить.

— Сперва арифметика и чистописание, потом тесто.

— Сперва я тебя научу хлеба печь, а после ужо заниматься. Кажная баба должна уметь хлеба печь.

— Научишь, научишь.

Вита примирилась с уплотнением. Наблюдала отстранённо за неожиданными соседями. Чужое, бравурное, бодрое, гогочущее и ржущее отталкивало: нестыкующиеся эпохи. Сознавала, как тяжело Лавру видеть брата у тех, ликующих. И сама горевала за Дара. Холод доводил до оцепенения, обезоруживал, но чувства не притупились. Её мир, обожаемый и превозносимый, мир Солнца-сердца, мир Воскрешения и всепрощения, теперь уже несколько лет теряет в свете. Мир даёт искушения, мир несёт наказание. И город вместе с миром несёт наказание, и человек вместе с городом несёт. Ты – свидетель, не делатель. И если тебе видны пути, как дно в чёрной воде торфяного озера, то многие видят лишь чёрную воду. Они не познали священности быта, священности сближения, священности скорби, священности всего в мире, что есть и чего нету, но есть. И в горе жить надо уметь. Идет очередной год революции, глубинного переворота. Рука Господня прикоснулась уже к миру, затронув каждого и всякого. Вот мир и зашатался, застонал. Должно, во всех несчастьях, переносимых ими, есть приоткрытое значение и великий-великий подчиняющий смыл. Жить в шаткие и срывающиеся, предпоследние времена – надо жить, как во времена Последние.

Мушка и Вита, задержались у толпы, собравшейся напротив «Красного петуха». Снегопады наконец прекратились, но улицы сильно заснежены, засугроблены, увязают в катакомбах застывшей грязи. На морозе, переминаясь с ноги на ногу, пряча руки по карманам, отворачивая лица от колючего ветра, толпилось около двадцати человек. Слушали юношу в жёлтом шарфе, с непокрытой головой. Юноша забрался на спину каменному льву у входа в Мосторг, бывший пассаж Солодовникова, и ритмично раскачивался, то ли держа равновесие, то в хмелю. Шапкой, зажатой в обветренной покрасневшей руке, парень махал в такт движениям тела и громко, протяжно читал стихи.

Священник вышел на помост

и почесавши сзади хвост

сказал ребята вы с ума сошли

она давно сама скончалась

пошли ребята вон пошли

а песня к небу быстро мчалась

о Боже говорит он Боже прими создание Твое

пусть без костей без мышц без кожи

оно как прежде заживет

о Боже говорит он правый

во имя Русския Державы

Поэту хлопали. Просили читать ещё. Девушки, продрогнув в ветродуе, поспешили укрыться. В ресторане людно и душно, быстро согрелись. Расположились в углу, но близко от окон. Дожидаясь официанта, оглядывали друг друга весёлыми глазами, улыбались, держась за руки через стол.

— Ветер, как эвраклидон. И руки вот обветрились.

— Совсем похудела моя женщина-змея. Пальчики тонюсенькие.

— Сейчас как наемся расстегаев и раздобрею купчихой.

— Тут что-то поменялось.

— Народу прибавилось.

— И стало неопрятнее.