Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 125 – Галина Калинкина

— Не ужасает?

— Поздно ужасаться – себе дороже выйдет. Бодаться бестолку. Вы – прежние – теперя здесь чужаки. Времена надо понимать, чувствовать…нюхать!

— Времена вами и пахнут. Штаны свои задристали вы сами. Власти один шанс подсунули непотребством стать, а воспользовались той оказией вы сами. Простите.

Лавр искоса взглянул на Виту.

— А ведь одни антиллигенты противничают. В смычку не идут. Народ помельче не воет…

— Да как же ты про Андрейку из Селезнёва рассказывал?

— То совсем инакое.

— Одно.

— Тебе какое яичко на Пасху доставалось, а Лаврик? Крашеное, расписное. А мне в луковой шелухе валеное. Дару костюмчик матросский на именины придарили. А Лаврику тот костюмчик мал уже.

— Братка!..

Все молчали, как молчат в присутствии неловкости. Гудела печь трубою. Ветер бился снаружи в решётчатые окна садовой терраски. Окна держали напор, позвякивая стёклышками.

— Зачем я здесь, спрашивает. Твоё ли дело?! Я помню, где я.

Все молчали, не поддержав Дара.

— Долго вместе жили. Но моего тута нет ничего.

Все молчали.

— Не скраду ложек.

Молчали. Дар вспылил.

— И власть у тебя ложек не забирала. Вон всё лантратовское по местам, цело.

— Ещё придут, как к нам пришли. Ещё заберут, – откликнулась Вита. – Прежде мы обрастали, тяготились вещами, небрежничали даже. А потом разом всё отошло. От ложки до будущего.

— Да чё ты мне ложками тычешь?!

— Мне кажется, вместе с ложками, под шумок, у нас выкрадут родину.

Лавр молчал, уставился в стол, на синюю холщовую скатерть, руки в замок, больше не смотрел в лицо «незнакомца», будто разом поняв, кто сидит перед ним. Дар, привстав, задел тарелку пустую из-под хлеба. Тарелка глиняная вдребезги об пол.

— На иверени расколотил! Пошел род на перевод, – Липа веник подхватила, проворно смела битое в кучу.

Трое за столом завороженно следили, как девчушка заметает осколки. Больше говорить не о чем. Грохот посудины «подбил» разговор: спор бессмыслен.

Вита собрала рисунки в стопку, попрощалась на ночь. Липа сполоснула чашки, миску залила водой. Ушла, едва поклонившись. В светёлке своей разобрала постель, приготовила подручник и лестовку, собралась выйти, умыться перед сном. И через окошко своё увидала, как на мёрзлой веранде под её дверью стоят они, Дарка и Лаврик, близко-близко, словно б обняться хотели. И слышит, слабо, глухими голосами, их разговор.

— Чужим ты стал, братка.

— Что я вам? Ноша на рамена. Съеду до Николы.

— Не держу.

Бьянка Романовна Таубе прислала Липе гречки. Не рогожу, не наволочку, а мешочек, сшитый из полотенец. «В утешение», так и сказала Вита, «в утешение». Теперь Липа сидела за столом и перебирала: ядрышки в одну сторону, сор в другую. И мысли перебирала, давно не писала своим.

«А ну её, эту Миррку. И гречу сцапала, и «жаниха» увела. Зазря Дарка к ней ушёл. Миррка поджидает у базара, за руку дёрнет как, да грозится: «Я вашей сикильде что-нибудь сделаю, а то и с моста спихну». Вырвусь, да бегом от неё. А дома и не тревожу. С самоваром попечалюсь и всё на том; зачем такое в дом нести. Наш-то за брата мучается. Молчит, а по затылку всё видать. Если затылок стылый, «чужой», знать, горюет, а если лёгкий, ходовой, отошёл, значит. Вот как разомлеет, и давай арифметике своей учить. Ведь сами приходят едва живые, а занятья подай им. Ох, ох, кто ж такое мученье Липе послал? Ох, маменька и папенька, бабинька и дединька, за какой грех такое выпало вашей Липе. Господи Исусе, помоги Липе уразуметь арифметику, не остави в благости своей. Премудрости Наставниче и смыслу давче, немудрым Наказателю и нищим Защитителю, утверди и вразуми сердце мое Владыко. И всё толкуют, примеры, мол, на базаре тебе пригодятся. А зачем базару примеры? Там сноровка требуется, поворотливость, глаз зоркий, голос зычный, рука крепкая, нога быстрая. Разве ж научит тому арифметика? На базаре-то жизнь, а не школа, хоть нынче людей поубавилось, мороз согнал. Тепереча глаз да глаз, как бы мёрзлой картохи не прикупить. Нынче такой жалостливый случай вышел! Выкрест один играл на скрипке, прям между рыбой и соленьями. И так кручинно играл. А потом опустил скрипочку и говорит, купите, граждане, больше она мне не понадобится. А народ всё чумеет. Готов и музыку такую задарма взять. И сколько лиц разных на торжище, сколько баек! Все новости разом узнаёшь. Вот с утра слыхала, у Хрящёвых яма с карасями застыла. Так они карасей изо льда вырубали. Соседи насмехались, но больше в варежку, побаивается народец Федьку Хряща – «красного управляющего». А быват и страшное на базаре услышишь. В Сокольничей роще сызнова снасильничали, да говорят, будто, старуху. Старуха жутко выла, аж на пакгаузах мазутных слыхали. Уж на старуху-то кто польстится? Последний. Не уймётся вызлунь-зверь. А всё одно конец примет. Так должно быть на Свете. А в Ерденевской слободе дуроватый объявился. Видали многие, а споймать не могут. Вечерами девок подкарауливает в закоулках и пальто распахивает. А под пальто-то нагишом. Девки врассыпную. А он гогочет. Не забижает, не грабит, а тешится. Вот как у них в городе-то. Вивея вовсе и не ледащая, красивая да одинокая. Долговязого братцем зовёт. Детей у ней цельный класс. А своего нету. Обещала научить укладывать косы на городской манер. И юбку подарила с блузкой, одеться, как она, выходит. И ходить её походкой выходит. Одного не суметь, на бандуре той играть, что в зал втащили. Пришлось стол дубовый, тяжелючий, на серёдку вытаскивать. А роялю задвинули под окно с тремя створками. Теснее стало, а всё одно простор есть. Зала у них, будто горница в пятистенке – на всю избу. Вивея за ту роялю садится, когда Лавра дома нет. Видать не хочет бередить, известно дело, как не помнить, чей подарок. Как подскажешь памяти, так холодит в подреберье и ниже живота хлад ложится. И как Липа утекла из той церкви антихристовой.