Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 121 – Галина Калинкина

Вита далеко не проходила, остановилась у притвора, почти там, где разошлись с Лавром. Впереди слева молились женщины в сарафанах, длинных юбках под кафтанами, без кафтанов зябко – не топят. Подмышкою левой руки держали они цветные подручники, в правой руке – у каждой лестовка. Благодарно Лавра вспомнила: надоумил валенки надеть, не то на мёрзлом дощатом полу ноги в сапожках быстро застыли бы. В полумраке, в отдалении молились мужчины и, кажется, дети. Загляделась на образ «О, Всепетая Мати», клироса заслушалась.

Осмелела, вперёд прошла. Сбоку заглянула влево на надел, там, среди женщин-певчих грузный старик стоял с лысиной, закутанной в шарф. Вправо подалась: на клиросе сплошь мужские голоса. Забыла зачем пришла, просить забыла, мысли разбегались, глаза выхватывали мелочи обстановки и происходящего, будто в новинку всё. И тут свет перед ней, как померк. От окна надвигался мужик здоровый, плечи вразлёт, а за плечами сутулость навроде горба, в зипуне нараспашку, глаз чёрный, вороний. Смотрит хищно, носом-клювом, как шилом протыкает грудь. И надвигается, надвигается, напирает.

— Щепотница? Чего встала?

— Я наша.

— Чего наша?

— Своя я.

— Чего своя? Где стоишь? На бабью иди половину, коли своя.

Вита отступила от напора, голову повесила. Пошла назад, левее, вдоль окон, к сарафанам и юбкам. Однако и до них не дошла. Остановилась, взяла с лавочки подручник. Клирос тянул, встревоженную душу обвивая, обволакивая, умиротворяя. Сама себя совестила: вот такой тебе приём, вот и сиди дольше дома, не так ещё встретят. Сбоку снова «ворон»-горбун налетел и посреди псалма, голоса не снижая, гаркал. На них стали оглядываться женщины из рядов, но ни одна не сошла с места. А горбун всё напирал и страшные, как нарисованные на билибинских картинках, глаза чёрного ворона или Серого волка, отблескивали диковатым светом.

— Нет, щепотница, видать, всё же.

— Да я по рождению старообрядка.

— Как встала?!

— Как?

— Как стоишь, говорю? Руки где? На груди сложи!

— Да, растерялась. Давно не была.

— На Андрея Первозванного была?

— Нет.

— На Алимпия Столпника была?

— Нет.

— На великомученицу Екатерину?

— Нет.

— На Введение Пресвятой Богородицы?

— Нет.

— На Заговенье?

— Нет! Нет! Нет!

— Кто ж тебя пустил сюды? Кто ж позволил? С улицы тащут всякую… Скоро и латинщиков запустят. И обливанцев.

Вита крутила головою, Лавра не видно. Слёзы выступили, подрожали в ресницах и, ослушавшись, пролились. Но спешно подходил свеченосец в парчовом стихаре.

— Калина Иваныч, ищут тебя.

— Чего ищут? Ты гляди, кто в храм прёт… Как таких пускают? Без всякого. Не епитимий ей, ничего… Лишь бы кого с улицы приймут.

— За тобой послали.

— Кто послал?

— Отец.

— Пригляди за ней. А я скоро сбегаю.

«Ворон» ушёл. Псаломщик ободряюще улыбнулся и отправился следом за бородатым. Вита лестовку из дому не прихватила, пальцы, загибала, боясь перепутать колена. И стихирь, и тропарь прошли, а у неё внутри всё чужой голос рушил: «На Заговенье была?..». Клирос слышала, особенно один голос, выдающийся, а понять, о чем поют не получалось. Надо Бога славить, а она себя жалеет, приём ей не тот… Иерей вёл службу голосом надтреснутым, с усталыми нотами, неторопливо, трогательно, видать, из попов, какие молиться любят. Обоженый священник.