Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 119 – Галина Калинкина

Дара обмундировали из прежнего, лантратовского, добротного. Лавр разобрал своё платье и отцово. Отцово по размеру подошло точнее, Лаврушкино брату-молочнику велико в росте. Окрепнув, Дар стал выбираться на воздух, смеялся: «Воскресили Лазаря». Выходил сперва на двор, потом, не таясь, принялся ходить на службы в церкву, на базар с Липой, в сапожную мастерскую к Шмидтам, в типографию Вашутина, захаживал и на кладбище, в домик Буфетовых. Будним днём решил наведаться к односельчанам, выкапывавшим траншеи для артели «Строй радио». После собрался к Колчину на водокачку с запиской от Лавра. Тем же разом побывал и в трудовой школе приюта. Вита упоминала, в слесарные мастерские требуется помощник мастера. Но теперь, в сильные снегопады, Дар снова сидел дома, помогал по хозяйству. Вёл с Липой долгие разговоры. Липа что-то под зиму загрустила, иногда непривычно долго молчала. Теперь слушала Дара, начищая картофель на похлёбку, нехотя отвечая.

— День воскресный. Матушка, поди, с заутрени вернулась. Чистое зальдилось, должно. А наши где?

— И наши на заутрени.

— А ты чего мушесонная?

— Так…

— Вдвоём, значит. Где брат взял её?

— Кого?

— Вивею?

— Давно знал, с детства.

— Враки. Не было её тада тута. Красивая… С ученьем в голове. Но упряма больно, особо в морали. Наслушался. И смотрит прокурором царским. Под её взглядом соглашаюсь: положу-положу на место. Потом очнусь, а чего это я? И не брал ничего.

— Ложки?

— Ну, может, и ложки. Так я, для примеру. Вот присматриваюсь я к городу, гляжу, что тут делается. И делюся надвое, как полешко под топором. Душа моя не принимает их пути, красных-то. А ум колеблется: щепы не настругать, не расколов чурки. Вот говорят, за справедливость оне, и я верю, много несправедливого прежде было. Но зачем же Андрейку Конова так? Всю семью их, всё село наше на дыбы зачем?

Липа, закончив с картохой, принималась за брюкву.

— Вот «Макарий» всё бьёт. А ведь нынче старорежимный бой в запрете. Прижим идёт. Повсеместно. Чё братка азартничает? Подбил бы кожей или подвязал бы маятник тряпицей, закрыл бы глотку.

Тут Липа воздуху набирает, готовая выдать возмущение от каверзны энтой тикающей. Но Дар ответов не ждёт.

— Чтобы новое принять, старое разбить надо. Не так? Выместить из себя. И я всё готов выместить. Веру мне оставьте. Так оне же насмехаться: немоляки, некрестяки.

Липа, покончив с брюквой, принимается чистить лук-репку.

— Теперь частным образом гробов не заказать, услуги власть прибрала. И у покойников – протекция да очередь.

Липа сливала горячую воду из самовара в пятилитровую кастрюлю.

— Гляди, а наши вот работают в совучреждениях. И братка служит, и Колчин его, и Вита. Притерпелись? Значит, можно всё-таки с теми, сбольшаками-то? А мне говорит, намешано у тя в голове… Могёт, и намешано, да ты изначала с головой своей разберись.

Липа застучала тесаком о доску. Дар прослезился, утёрся рукавом.

— Нет, нет, никто не смотрит на события исторически. Все в свой карман заглядают. Непонимание перемен. Непонимание времён. Узкая личная точка зрения. Прозябание стыраверское. А массы нынче на подъёме. Новым языком говорят. Слыхала, маёвка, смычка, медосмотр, всеобуч? Чего у тебя лук-то такой злой?

— Человек пищит, а лук по семь недуг лечит.

Шёл Рождественский пост.