Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 97 – Надежда Бугаёва

Аникушин встаёт, но не приближается к Ляле, а прохаживается по паркету перед дверью.

— Примечательно, что вы знаете и про извозчика, и про Le Gant Rouge, Ляленька! Но это многое объясняет. Что вы искали Развалова – я вам, допустим, верю, но что драгоценностей в глаза не видали – тут вы уж простите, но не верю! А знаете, почему? Да потому, что слишком много вы знаете для таких невинностей, сударынька!

Аникушин волнуется и касается своих волос, но тут же достаёт гребешок и тщательно причёсывается, оставляя новые бороздки.

— Когда той ночью, пятого дня, прибыл я в Перчатку и увидал там вашего Развалова, я сразу многое заподозрил! Я его моментально обыскал, но драгоценностей при нём не было, только записочка с предупреждением на моё имя за подписью – N.

Чью-с угрозу он доставил, а?Но мы не трусливого десятка! Извозчик, говорите, его успел обчистить? Ну, что ж, очень возможно: он там уже хотя бы полчаса лежал, когда я наконец примчался. А Максим, наш извозчик, говорит: этого чужого барина таким уж привезли, ничего не знаем-с! Мы, говорит, вас под Versaillais, как и был уговор, укромно ждали – ждали, вы сели – мы поехали. Приезжаем, открываем – а вас-то и нет, только этот поперёк сиденья лежит и трепыхается! Хм-м… Извозчик, значит?

Аникушин уже не выглядит таким ласковым, как в начале беседы. Порывисто шагая, он говорит с Лялей, будто она пребывает в полном курсе дел. Это тревожит Лялю Гавриловну.

— И когда этот миздрюк Кончиковский только успел! Я видел, конечно, как они с Разваловым что-то обтолковывали в Versaillais, но кто мог подумать, что он показал нам фигу! Я к нему, а он, слышу, Развалову говорит: нам, крысам, порознь, мол, нельзя, – и припускает от меня к дверям!

Почему Шершеневская не возвращается, думает Ляля Гавриловна. Уже прошло столько времени, что можно было два самовара накипятить. В эту секунду ей слышится уже знакомый скрип половиц за дверью: так та никуда не уходила! Она, как и Аникушин до неё, просто подслушивает в коридоре. Она не придёт, не отопрёт, не прервёт этот тягостный tête-à-tête, пока Аникушин сам не решит и не подаст ей сигнал…

— Я за ним во двор, трясу его, а он знай врёт: не привёз, говорит, ещё на границе всё отобрали-с… Я достаю ножичек и – только показываю ему: не балуй, мол! Вдруг ни с того ни с сего ваш Развалов как вывалится из ресторана нам на голову! Кончиковский дёргается и – сам себя насаживает на ножик, как рыбёшка, ей-Богу! Как вам нравится, а? Я с ним, стервой, к стеночке, где потемнее. Через минуту выглядываю: никого-с. И зачем, скажите на милость, Развалова угораздило так нахрюкаться, чтобы в чистом поле аукаться?..

Аникушин обращается прямо к Ляле Гавриловне. Он смотрит ей в лицо сверху вниз, ещё больше раскрасневший, вспотевший, утирающий лоб платком.

— И кто, по-вашему, виноват? Уж не я-с. А его кто, Развалова бишь? Он в Перчатку уже приехал дохленьким… У нас его только выволокли да пообыскали. Падаль-с, вы уж извините, чистая падаль-с…

Говоря так, Аникушин нарочно посматривает на Лялю Гавриловну. Он хочет, чтобы я как-то выдала себя, думает она. Господи, если бы мне было что выдавать!

— Испускал последнее дыхание-с, Ляленька, уж простите за горькую правду. Мы и отвезли-то его в заведение Madame Арманды из милосердия, чтобы он там полежал напоследок… – Снова взгляд.