Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 96 – Надежда Бугаёва

— Как не стало? Кого не стало?

— О-ох, Ляленька, намучается с вами будущий муженёк ваш, ох и намучается!..

Аникушин несколько минут молча разглядывает прилипшую к подоконнику Лялю Гавриловну. У него светлые масленые глаза, настороженные и смеющиеся. Волосы у него тоже светлые, в них остались ровные бороздки от расчёски. Когда он сидит, стула под ним совсем не видно: стул утопает в его богатырском теле, как до этого утопала в его руках Шершеневская.

— Мы ведь с вами встречались где-то, не правда ли, Ляля Гавриловна? А? Может, в школе, а может, в столовой… Я же студент, как и вы-с… Общественные науки-с! За одного учёного трёх неучёных дают, ах-хах-хах!..

Они опять молчат. Ляля Гавриловна думает: удастся ей пробежать мимо него к двери, когда Шершеневская придёт и отопрёт? Нет, он одной рукой дотянется до двери. А если застучать по дверям и закричать? В коридоре же пусто, а в соседних комнатах всё-равно ничего не будет слышно – из-за тяжёлых дверей-то. У неё даже в глазах темнеет и шумит в голове.

— Ладно, – вздыхает Аникушин, – давайте уговоримся: ничего не надо говорить, вы просто отдаёте мне драгоценности, и… все будут живы-здоровы, как вам такое?

Ляле Гавриловне ясно, что из-за какой-то абсурдной путаницы Аникушин свято уверен, будто она наложила руку на драгоценности, причём якобы передал их ей именно Развалов – её жених.

Как, когда, в какой момент своей жизни дала она Аникушину повод так полагать? Это дико, дико и глупо, дико и безумно. И он, дражайший Илья Ефимыч, он-то каким боком в эту дикость угодил? Боже, что же приключилось той ночью, когда он пропадал?.. Они следили, следили за ним и за ней! – следили вечером смерти Кончиковского, следили после. Боже, неужели ради каких-то жалких часиков и подобной ерунды они будут вредить ему?

— Как там Развалов, поправляется? – звучит голос Аникушина, словно угадавшего ход её мыслей по какому-то движению лицевых мускулов. – Вот и пусть поправляется. Вы же не хотите, чтобы выздоровление его нарушилось?

Он даёт ей время осмыслить сказанное. Минуты тянутся, тянутся. Внутри у Ляли Гавриловны постепенно всё начинает кипеть, как в кастрюльке с плотно закрытой крышкой. Ей кажется: ещё 5 минут такого мучительного стояния – и её разорвёт, а вместе с ней и полдома, как бомбой.

— Бросьте, Ляленька, ну на кой они вам? Что вы их, солить будете? Поберегите лучше здоровье женишка, вот вам мой совет. Что, если мои друзья уж у него в гостях, а? Может, они только знака от меня ждут, а?

— Вы думаете, что у меня есть ценности… но у меня ничего нет. И у… и у Ильи Ефимыча нет! Я сама, своими глазами видела его вещи у извозчика, его часики… извозчик обокрал его и завёз на окраину, понимаете?

— Какой такой извозчик?

— Боже, как вам его описать… Немолодой такой, в цилиндре… Он работает в Le Gant Rouge, в таверне…

— Ах, так вот где, в Le Gant Rouge! Так с этого стоило начинать. А вы сами, простите, что там забыли?

— Я… я беспокоилась за Илью Ефимыча и… и справлялась о нём в разных тавернах и… и… ресторанах.

— И в Le Gant Rouge справлялись?

— Да… я была не уверена, где встречу его…

— И это было пятого дня, верно?

— Пятого? Нет, не пятого, а четвёртого.

— Ну да, конечно. Наконец вы хоть поняли, что отмалчиваться вам проку нет. Нет-нет, не извольте волноваться – извозчика я проверю, брал он что-то у Развалова или не брал.