Книга Золото и сталь, страница 54 – Елена Ермолович

А в доме Масловых как-то по всему было видно, что живут на одно жалованье – ни Венер тебе, ни чучел. Простая мебель, из украшений в комнате – единственный хозяйский парик, на высокой журавлиной ноге-подставке. Одна прислуга, горбатая, в русском платье, и ещё девчонка-нянька, из вольных, и видно, что с норовцом. Бюрен няньке то ли не понравился, то ли слишком уж понравился – проходя мимо, она каждый раз его толкала, то локтем, то круглым бедром.

Госпожа чиновница Маслова, молоденькая, востренькая и хорошенькая, держалась и с мужем, и с гостем со спокойной сдержанной весёлостью, и видно было, что ничуть госпожа чиновница мужа своего не страшится. И никто в этом доме не трепетал, никто никого не боялся, слуг не унижали, муж жену не бил, и ребёнок, по всему судя, вырастет непорот – небывалый либерализм, что для русского дома, что для немецкого. Бюрен даже позавидовал – он-то всегда опасался разочаровать жену, не соответствовать её положению, и одна давняя постыдная продажа изрядно отравляла его семейный колодец.

А здесь, в деревянном наёмном доме, где свечи дёшевы, и мебель до белого пуха продрана кошкой, и у всех тарелок и чашек треснуты или отколоты края – здесь жили так весело, и честно, и дышалось куда как легче, чем в пронизанных страстями и интригами митавских покоях. Бюрену было жаль – что у него не так, не получается, он так не умеет, у него выходят одни надрывы и змеиные извороты…

— Ты хорошо живешь, – сказал он приятелю с завистью, – легко и просто, так же как дышишь.

— Не так-то легко и дышится, на моё-то жалованье, – посетовал Маслов, – а скромный стиль заимствован у начальника моего, барона Остермана. «Скромный образ жизни, высокий образ мыслей». Мой шеф со своей семьёй тоже живет на жалованье, оно у барона много ниже, чем у русских его коллег – и в его в доме такие же весёлые бедность и бардак. Говорят же: каков хозяин, таков и слуга. – Анисим Семёныч развёл руками в комическом сожалении и тут же нахмурился: – Прости, Яган, что я не смог тебя выручить в той твоей истории. Теперь ты видишь, почему. – И он пальцем затолкнул под обивку стула вылезший в трещину клок конского волоса. – Опять эта кошка, чёрт бы её драл…

— То дело прошлое, и тот, кто всё-таки выкупил меня – не думаю, что особенно утруждался. Ему это было – примерно вот так, – и Бюрен щёлкнул в воздухе пальцами.

— Миньон? – догадался Маслов. – Я знаю, что сейчас он много играет и очень много пьёт – ему приходится пить со своей хозяйкой, и оттого он всё время болен.

— Он не умеет пить, – вспомнил Бюрен.

— И после всех праздников он всегда лежит дома, с тряпкой на лбу. Впрочем, может, и притворяется, говорят, хозяйка замучила его ревностью. И Миньон совсем не богат, все подарки он тут же спускает в карты, а как он играет – это анекдот в игорных домах, понтирует до кровавых слёз. Так что и ему непросто было найти для тебя деньги, наверняка унижался и клянчил, – прибавил Анисим Семёныч с каким-то злым удовольствием. Он, судя по всему, недолюбливал царского фаворита. Впрочем, и прежде Маслов отзывался об юнкерах безо всякой симпатии – чем-то его раздражали эти пустоцветы.

— Я прочёл твою книгу, – вспомнил Бюрен об Аль-Мукаддиме, – о государстве-хищнике, защищающем бедных, и о справедливом экономическом устройстве без банковского процента. Ты перевёл ее дальше?