Книга Золото и сталь, страница 57 – Елена Ермолович

— Настоящий Ватто? – спросил Бюрен дворецкого, и дворецкий уставился на гостя с подозрением, словно тот собирался картину снять и унести.

— Картина оригинальная, подарок их императорского величества, – проговорил дворецкий отчётливо и внушительно, – изображает Благовещение, автор – Антуан Ватто, ныне покойный.

— Идём! – горячая ручка цапнула Бюрена за палец и потянула. Карлица вернулась, совсем бесшумно, и теперь манила Бюрена за собой, к приоткрытой двери. – Он сказал, что примет тебя. – Она смотрела на гостя с любопытством – кто же таков? – и тянула, тянула к дверям. А за дверью – отпустила палец и двумя ручонками толкнула Бюрена к лестнице, под попу:

— Ступай, не бойся! Bonne chasse!

Это «доброй охоты!» ничего, по сути, не значило, или же – всё…

Бюрен поднялся по лесенке и замер на пороге дивной фаворитской спальни, белой, золотой, в облаках муаровых пологов. Рене сидел в этих лазоревых облаках, среди подушек и перин – сонный, с упоительно припухшими глазами, растрёпанный и бледный. Он лишился прежних своих модных тонких усиков, не был как следует выбрит – болел, – и утренняя щетина добавляла к его матовой бледности сиреневый нежный отсвет.

— Привет, Эрик, – холодно проговорил Рене, откладывая в сторону шкатулку с торчащими нитками и спицами.

— Ты что, вязал? – не поверил Бюрен, потому что и у Бинны его была точно такая шкатулка. С точно такими нитками и спицами.

Рене не ответил, лишь пожал плечами, и улыбнулся растерянно и совершенно беспомощно, и двумя пальцами отвёл от глаз тёмную прядь, блестящую и на ощупь упруго-нежную, как птичье перо – Бюрен помнил… Эрик присел на край кровати, и сжал Рене в объятиях, и поцеловал, и заставил отвечать, прикусывая губы его и, быть может, делая ему больно. И Рене отвечал, и порывисто обнял его за шею – смертельный, огненный круг, из которого нет пути… Сердце, бьющееся в руках под тонкой тканью, алмазные брызги в уголках глаз…

— Перестань, нельзя. – Рене вдруг вывернулся из его объятий и отодвинулся, теперь всего лишь держа его руку в своей. – Та малышка, внизу – она моя дуэнья. Мон пети. Она докладывает матушке, как я себя веду. Стережёт… Но ты же должен как-то рассчитаться со мной за те наши с тобой семьсот талеров? – Рене склонил голову и коварно улыбнулся. – Как честный человек и дворянин?

— Конечно, как честный человек, я обязан отплатить вашему высокоблагородию за всю высокую доброту и любовь, кои вы мне оказали, – процитировал Бюрен то своё попрошайное письмо к Рене, и тот узнал и рассмеялся:

— Я выучил твоё письмо наизусть, я спал, положив его под подушку. Ты не женщина, и я не уроню себя, если признаюсь в подобном – ведь у мужчин нет любви, только дружба. И такие признания разве что сделают мне честь – какой я хороший друг…

Бюрен поднес к губам его руку и поцеловал, палец за пальцем, перстень за перстнем, перебирая их один за одним. Рене смотрел на него почти испуганно – как тот шепчет на непонятном курляндском диалекте, мгновенно выдумывая прозвища для каждого перстня, для каждого камня, для каждого пальца…

На безымянном пальце левой руки у Рене был перстень с розовым, мутным, массивным камнем – словно Рене обручен был или женат.

— Ты что, обручился? С кем? – спросил Бюрен ревниво.

— С госпожой Тофана, – тихо рассмеялся Рене. – Ты безумец, Эрик… Так тоже нельзя, так целовать руки – мон пети увидит и всё поймет, доложит муттер, и мне конец. Завтра, в два пополуночи, в доме Хрюкиной, в зеркальной комнате – запомнил? Скажешь, что пришел к господину Рьен…