Книга Золото и сталь, страница 53 – Елена Ермолович

— И бросить детей заложниками, в такой-то доброй, милосердной стране? Простите, Ливен, но – нет, и спасибо за вашу заботу. – Рука в перчатке потрепала Ливена по плечу, одновременно его отстраняя. – Спасибо, мой друг…

Ливен тряхнул волосами, стёр с лица невесомую свою улыбку и полетел – вдогонку за охотниками. Князь дождался, когда доползёт до него Сумасвод, и скомандовал:

— Золдат, в сторожку! Я опять, кажется, болен.

Сумасвод курил на крыльце свою трубку, и вонючий дым забирался в окно, даже второго этажа. Егерь не пожадничал – постелил на кровати дарёные перины. И князь в них не то чтобы утопал теперь, но уже меньше чувствовал спиною жёсткий каркас егерского ложа. У окна, в деревянном ведре, красовался добытый из лесу папоротник – совсем как маленькая пальма.

Собаки брехали вдали, далеко, как будто с того света. Князь узнавал их по голосам – Цитринка, Флорка, Флорка-вторая… Он лежал на постели, закинув руки за голову, и глядел в потолок, вспоминая – другой, давным-давно бывший потолок, с наклеенными на нем зеркальными осколками, и – словно розданная колода – разделённое, расколотое в этих зеркальцах очень красивое, растерянное лицо – его-тогдашнего, отчего-то увиденное им – как чужое.

Нескоро же сыграла у Бюрена эта карта – тот его московский визит, к вот-вот-императрице Екатерине. Тот визит, что так дорого был им потом оплачен…

В феврале года двадцать седьмого из Петербурга прибыл приказ, для камер-юнкера Бирона (именно так, по-французски поименованного) – отправиться в Бреслау и проследить, что за коней выбрал для императорских конюшен господин Бестужев. Начальник Бюрена утратил доверие большого двора, к нему приставляли аудитора – притом из его же подчинённых. Это было унизительно – опять унизительно – для Бестужева, и великолепно для Бюрена. И стоило ли угадывать, кто из-за плеча, на ушко, нашептал матушке Екатерине такую записку? Французское написание имени (от замка Бирон, не от городишки Бюрен) говорило само за себя.

Бюрен знал, каковы конюшенные вкусы у большого двора, и неплохо знал бреславльских барышников, их наивно-хитрованские приёмы. Он мгновенно выловил среди партии отобранных Бестужевым лошадок – двух с травлеными луковым соком фальшивыми «яблоками». Русский двор обожал эти несчастные «яблоки», вот барышник и расстарался – сделал. Но через полгода луковая пролысина заново зарастёт шерстью, и станет обычная лошадь, серой масти. Бюрен знаком был с хитрецом-барышником с прошлых своих визитов, и тот его тоже помнил, въедливого зануду – и лошадей заменил, и цену сбросил. Уязвленный Бестужев со злости запил, и Бюрен повёз купленных лошадей в Петербург сам, вместе с бестужевскими конюхами – рокировка свершилась.

Впрочем, так оно и задумывалось, наверное – там, наверху, выше звёзд…

Исполнилось давнее желание Анисима Семёныча – Бюрен приехал в Петербург и наконец-то остановился в его доме на те несколько дней, что займут неизбежно расчёт и проверка лошадей шталмейстером.

Бюрен прежде видел, как живут русские чиновники, помнил и покойного председателя Вотчинной канцелярии, Виллима Ивановича Монца, все тащившего в свое гнёздышко, как сорока, и особенно предпочитавшего блестящее. Похожего стиля придерживались и чиновнички помельче, тоже стремились урвать и блеснуть…