Книга Золото и сталь, страница 48 – Елена Ермолович

— Я позже расскажу тебе про Иоанну, – пообещал он, складывая в траву свое зелёное опахало.

— Не серчай, я ж как друга предупредил тебя, – взмолился Епафродит, – ты ж знал, каков я.

— Знал, – согласился пастор, – и я люблю тебя и таким. Но мне следует направить сейчас стопы к собственному, как ты назвал его, дракону. Иначе князь отбудет на охоту и снова не исповедуется.

— А он исповедуется? – удивился Епафродит. – Дорого бы я дал, чтоб хоть раз послушать – но он не ходит ко мне, нехристь, немец.

— Он, скорее, хвастается, – вздохнул Фриц, – но я и тем доволен. За откровением когда-нибудь последует и раскаяние.

Епафродит скептически усмехнулся, он-то знал, что нет. Так же исповедался ему и Бобрищев – хвастал интригами, но ни о чем не жалел.

Фриц поднялся со скамьи, отряхнул зад и лёгкой походкой направился к белеющему княжескому дому.

Да, дом этот был всегда как будто насуплен, всегда как будто в тени – даже в самую солнечную погоду. Как будто настроение обитателей дымкой окутывало и само жилище…

На крыльце сидел с ружьём Сумасвод – в дом ему ходу не было, заходить туда смел только главный цербер, поручик Булгаков. Сумасвод раскуривал вонючую глиняную трубочку и вид имел нетипично добродушный.

— Дома ли хозяин? – спросил его Фриц.

— Заходи да гляди. Должон быть дома – коли не сбежал, – отозвался Сумасвод.

Пастор ему нравился – оттого, что говорил по-русски хорошо и внятно, а не как некоторые, только – «золдат» да «золдат»…

Князь разговаривал с кем-то, далеко высунувшись, почти свесившись из окна – Фриц увидел, войдя, только зад его, в бархатных кафтанных фалдах. Ветер играл и фалдами, и шторой и вздувал на стене гобелен – северные охотники как будто меняли позы, шевелились, как живые. Пастор кашлянул, и князь тут же выпрямился и со звоном захлопнул окно.

— Кошки… – посетовал он, поворачиваясь. – Весна прошла, а у них всё любовь. Пришлось бросить в них… – Князь пошевелил в воздухе пальцами, припоминая, чем он там бросил. – Калямом, но, конечно же, я в них не попал, я же не Амур…

Пастор не сразу сообразил, что такое калям, потом понял – перо всего лишь.

— Ваша светлость пообещали сегодня исповедаться, прежде чем отбудете «в поле с собаки», – напомнил он скромно, – сын мой.

— Да, садись, – князь указал Фрицу на козетку, а сам уселся на стул, по привычке, верхом. – Вот, кстати, отец мой – как всё-таки твое имя? А то я тебе всё – Фриц, Фриц, уже двадцать лет, а имени-то не знаю. Могу помереть, да так и не узнать.

— Мое имя Дэнис, ваша светлость. – Пастор чуть склонил голову. – И я уже представлялся вам этим именем, в тридцать девятом году, во втором Летнем дворце.

— Значит, запамятовал, старый осёл, – вздохнул князь. – Знаешь такую песенку – про осла?

Князь не пропел свою песенку, проговорил речитативом, как стихи.

— Один мой приятель так забавно ее напевал, – произнёс он печально, – у меня-то ни голоса, ни слуха. А он… у него был голос – хоть для оперы, только ведь графы не поют в опере, даже если вконец разорятся.

Догадливый Фриц тут же продолжил:

— Я слыхал от господина Ливена, что вы, сын мой, только что потеряли давнего друга…