Книга Золото и сталь, страница 142 – Елена Ермолович

В последний день лета погода решила взять реванш за прежние дождливые недели, солнце жарило нестерпимо, и лишь у воды было – ну, ничего так себе. Веяло прохладой. Сумасвод с каких-то радостей с утра был пьян, и к вечеру его сморило в тенёчке, на верхних ступенях. Спал, храпел, распугивая рыбу.

Князь сидел у воды, глядел поверх поплавков и думал о своём. О том, что обретение порою страшнее потери. Вот когда Христос воскрес и вышел к этим своим, из пещеры – разве они обрадовались? Фига с два, наверняка сперва перепугались. Нужно Фрица спросить…

Мысль материальна. Не успел князь додумать про Фрица, как услышал по ступеням пасторские шаги, округлые даже на слух. Сумасвод же, судя по звуку, повернулся на ступеньке своей на другой бок.

— Добрый день, сын мой, – поздоровался пастор.

— Уже почти вечер, – тут же уточнил князь. – Вот скажи, отец мой, когда Христос воскрес и вышел из пещеры, его сподвижники что – обрадовались? Испугались?

— «Побежали от гроба, их объял трепет и ужас, никому ничего не сказали, потому что боялись», – процитировал Фриц, – это если по Марку. У Матфея как-то иначе, но примерно о том же.

— Жизненно, – согласился князь, – я как-то так себе и представлял. А зачем ты явился?

— Вы пропустили исповедь, сын мой.

— Исповедей больше не будет. Вы с Сонькой треплете их, как будто у вас газета. Скажи спасибо, что не получил леща за последнее шумное разглашение. Или получил – от Ливена?

— Получил, – сознался пастор.

В воде плеснула рыба таких размеров, что князю сделалось жаль – понапрасну тратить время, да и себя, на пастора.

— Ступай, Фриц, – велел он сердито, – больше исповедей не будет. Никогда. Я тебя предупреждал. Ты, конечно, не понесешь свою голову в руках по берегу, как твой тёзка Сен-Дени, но и секретов больше не услышишь. Ни альковных, ни соблазнительных, ни содомитских твоих любимых – никаких. Кончилось сладкое. Иди, иди.

Пастор постоял ещё, покряхтел и пошёл вверх по ступеням. Рыба плеснула в воде ещё раз – судя по размерам, там был целый сом-людоед. За спиной, на лестнице, топот переплетался с замысловатой руладой. Князь повернулся, поглядел наверх – Сумасвод храпел, по-детски подложив под голову ладошку, но другой рукой – не отпуская ружья. Пасторский широкий зад темнел уже на самом верху, под самой яблоней.

— Хорошо, что убрался, – сказали из воды. Князь повернулся изумлённо – поглядеть на говорящую рыбу. Из воды, меж двух поплавков, высовывалась голова, и не рыбья, человеческая, с налипшими длинными волосами.

— Здорово в жару купнуться, – весело сказала голова, стуча зубами, – вода холодная. Илья-пророк в воду нассал.

— Олень нассал, – поправил князь.

— А, ну да. Илья – река, полна гнилья. – Голова приблизилась, и из воды показались облепленные водорослями плечи – как доказательство того, чем отныне полна река. – Я думал сперва, как прежде, яблочко кинуть, да захотелось взглянуть на тебя. Уж так тебя папенька изволили хвалить.

— Жив он, папенька твой? – Князь наклонился к самой воде, вгляделся в водяного – похож ли? Похож, конечно – такой же, без лица, неприметный хамелеон, и та же буква «А» на ключице. Август Второй, тоже, как папенька, смотрящий за птицами.

— Жив папаша, в Кёниге проживает, на пенсии, – с нежностью поведал водяной. – Что я приплыл-то? Добро твоё на месте, в лесной сторожке, и завтра побудет на месте, а потом – тю-тю. Хочешь – приезжай, смотри.